И тогда они появились.
Дети.
Сначала — лишь шепот, едва различимый среди шороха листьев. Потом — силуэты, выступившие из тьмы меж деревьев. Маленькие, хрупкие, с кожей, натянутой над костями, и животами, раздутыми от голода. Их глазницы были пусты, но в них стояла такая тоска, что сердце сжималось.
— Хлеба… — прошептал первый, мальчонка лет шести, в лохмотьях, когда-то бывших рубахой. — Мама сказала… в лесу есть хлеб…
— Это же жертвы голодной зимы, — Никкара побледнела, отступая. — Они умерли сто лет назад!
Но дети уже шли к ним, протягивая руки. Их пальцы были как прутья — тонкие, синие, дрожащие.
— Не смотри им в глаза, — Аэлиндор резко загородил Никкару, его посох вспыхнул тусклым светом. — Это не призраки. Это — память земли. Она помнит их боль.
И тогда дети завыли.
Звук поднялся из десятков глоток сразу — нечеловеческий, леденящий, полный отчаяния. Их рты разверзлись неестественно широко, и из них хлынули жуки.
Черные, блестящие, кишащие. Они падали на землю, шевелились, заползали под одежду, в волосы, в уши.
Бром рванулся вперед, занося молот.
— Назад! — крикнул Арнор, но было поздно.
Удар пришелся в пустоту — дети рассыпались, как дым, но жуки остались. Они копошились под ногами, щекотали кожу, лезли в глаза.
Ирриль взвилась в воздух, её перья вспыхнули, сжигая насекомых, но на смену тем тут же выползали новые.
— Они не настоящие! — Аэлиндор вонзил посох в землю. — Это иллюзия! Лес испытывает нас!
— Как остановить это?! — Никкара срывающимся голосом.
— Не бежать, — прошептал Арнор. — Принять.
Он сделал шаг вперед — прямо в рой жуков.
— Мы не дадим вам хлеба, — сказал он тихо. — Но мы запомним вас.
И тогда жуки замерли.
Дети снова материализовались перед ними. Но теперь их лица были спокойны.
— Спасибо, — прошептал тот самый мальчонка.
И рассыпались пеплом.
Второе испытание: Гнев
Тишину разорвал грохот — будто сама земля, содрогаясь, отвернулась от неба. Почва вздыбилась, корни древних деревьев скрипели и рвались, как струны лопнувшей лютни. И из черных расщелин, из самой преисподней памяти этого леса, вышли они.
Каратели.
Люди в доспехах, некогда сверкавших, а ныне — обугленных, сплавленных с телами. Их кожа пузырилась и слезала лоскутами, обнажая мясо, которое всё ещё тлело. На груди у каждого — герб королевства, но теперь он выглядел как насмешка: позолота почернела, львы расплылись в бесформенные пятна.
Впереди шел их командир. Его шлем расплавился, прилип к лицу, оставив лишь дыру вместо рта. Из неё, вместе с хриплым дыханием, вырывались слова:
— Предатели... — его меч, раскаленный докрасна, капал расплавленным металлом на землю. — Вы... отдали наши деревни на растерзание...
Бром отшатнулся, его обычно непоколебимые руки дрогнули:
— Это же каратели лорда Дэррина! Но они...
— Погибли в огне, который сами разожгли, — Арнор резко натянул плащ на лицо, но было поздно — смрад горелой плоти уже въелся в ноздри. — Лес помнит каждого. И их ярость тоже.
Каратели двинулись вперед. Их шаги оставляли на траве черные, дымящиеся следы.
Никкара выхватила лук, но Аэлиндор схватил её за запястье:
— Не стреляй! Их гнев — это ловушка!
— Тогда что?! — её голос сорвался.
Командир поднял меч. От него плыли волны жары, искажая воздух.
— Вы... предали нас...
И тогда Ирриль вспыхнула.
Маленькая сойка ринулась вперед, превратившись в комок живого пламени, и врезалась в грудь командира.
Раздался вопль — но не от боли. От узнавания.
— Ты... — каратель замер, глядя на птицу. — Мы... сжигали таких... в клетках...
Бром вдруг понял. Он шагнул вперед, несмотря на жар, и зарычал:
— Вы сожгли деревню у Белого брода! Детей в амбарах!
Каратель затрясся.
— Мы... выполняли приказ...
— Приказ?! — голос Арнора прозвучал как удар хлыста. — Вы хотели крови! И теперь она вас душит!
И тогда они загорелись по-настоящему.
Не тлением — а яростным, очищающим пламенем.
Каратели кричали, но это были крики не боли, а освобождения. Их доспехи трескались, обнажая не плоть, а свет — ослепительный, белый.
— Простите... — прошептал командир.
И распался на тысячи искр, словно его проклятая душа наконец нашла покой.
Ветер развеял его по лесу.
Третье испытание: Любовь
Туман расступился, как завеса перед алтарём, открыв поляну, залитую лунным светом. Воздух дрожал от невысказанных слов, от боли, похороненной глубоко в сердцах. И на поляне стояла...
Перед ними стояла Лэниэль.
Никкара замерла, будто в неё ударили молнией. Перед ней стояла Лэниэль - точная копия, какой она была в тот последний день. Те же золотистые волосы, запятнанные кровью, то же перекошенное от ужаса лицо, та же рваная рана на шее, из которой до сих пор сочилась алая влага.