Внезапно Никкара заметила - там, где "сестра" ступала, оставались не следы, а.. корни. Тонкие, чёрные, ползущие к ней.
Сердце Никкары бешено забилось. Она вспомнила слова Аэлиндора: "Тьма питается сомнениями, но не может принять истину."
Собрав всю волю, она подняла голову:
- Да. Я бежала. Боялась. Но сейчас... - её голос окреп, - Сейчас я здесь. И пришла не за прощением.
Клинок Дроу вспыхнул ослепительным синим пламенем.
- Я пришла за своим народом.
Лже-Лэниэль зашипела, её форма начала расплываться. Пол дрогнул, обнажая под плёнкой тысячи тех самых чёрных корней.
"ТЫ ОПОЗДАЛА", - прогремел голос из самых стен.
Никкара улыбнулась - впервые за долгое время по-настоящему:
- Мы только начинаем.
И бросилась вглубь замка, где в Зале Песен ждала последняя надежда её народа...
Глава 50: Забытые Гимны
"В самых глубоких колодцах тьмы всегда остается капля света – последний, самый стойкий, самый яростный."
Никкара ворвалась в круглый зал с акустикой, рассчитанной так, чтобы даже шёпот разносился под сводами. Когда-то здесь хоры эльфийских певцов наполняли воздух волшебными гармониями.
Пол, выложенный из семи сортов дерева, резонировал с каждым звуком.
На стенах висели серебряные пластины, записывавшие великие песнопения.
Теперь же витражи были затянуты чёрной паутиной, в которой копошились тени. Деревянный пол прогнил, обнажив корни, бьющиеся как сердца.
Пластины почернели, но... одна ещё слабо мерцала в дальнем углу.
Ирриль взъерошила перья:
- Там! Последняя непоглощённая!
Никкара подбежала к светящейся пластине. Прикоснувшись, она увидела:
Текст, выгравированный на древнем эльфийском – том самом, на котором говорили до Раскола. Ноты, светящиеся голубым – не просто музыка, а магическая формула.
Отпечаток ладони в углу – крошечный, детский... её собственный.
- Это...- её голос дрогнул, - Песня Пробуждения. Та самая, которой меня учила мать.
Из тени за её спиной раздался смех:
- И что с того? Ты же никогда не могла её спеть.
Лже-Лэниэль вышла из стены, её форма теперь совсем расплывалась:
Волосы превратились в дым. Платье струилось как ртуть.
Глаза – две чёрные дыры, в которых копошились черви.
- Помнишь, как мать била тебя по рукам, когда ты фальшивила? - шипела тень. - Как хор смеялся за твоей спиной?
Никкара сжала пластину так, что та впилась в ладонь:
- Я помню. И помню другое.
Она закрыла глаза и...
Запела.
Сначала неуверенно – голос, не использовавшийся для пения десятилетия. Но затем:
Камень под ногами замерцал голубыми прожилками. Паутина на стенах затрещала, отступая.
Воздух наполнился запахом жасмина – настоящего, не испорченного.
Тень взвыла:
"ЗАМОЛЧИ!"
Но Никкара пела громче, и теперь из трещин в стенах повалил свет. Пластина в её руках раскалилась докрасна.
Где-то глубоко под замком что-то застонало.
Внезапно ответили:
Статуи у входа – запели басом. Древние арфы в углу – заиграли сами.
Даже Ирриль – присоединилась трелями.
Тень Лэниэль завизжала и бросилась вперёд – но...
Бам!
Дверь в зал захлопнулась, отрезанная серебряным светом. На ней проступили руны:
"Только крови Вэйланор дано открыть сие"
Никкара улыбнулась сквозь слёзы:
- Значит, не всё потеряно.
И продолжила петь, пока стены вокруг не начали очищаться...
"Ибо есть песни, которые не просто звучат – они живут, дышат и помнят..."
Голос Никкары окреп, наполняя зал древней магией. Она пела на квенийском – языке, на котором не говорили даже её прадеды:
"Айа луминья тассэ валинорэ,
(О свет, что струится из земель Валинора)
Мантар унья нурру тинталлэ!
(Неси надежду в этот омрачённый мир!)
Тильтэ атанори, харма унья,
(Восстаньте, воины, услышьте зов,)
Малта-линумэ вана-силмэ!
(Пусть падшие лилии вновь расцветут!)"
С каждой строчкой:
Стены очищались от скверны, обнажая серебряную кладку. Корни под полом замирали, затем рассыпались в прах.
Воздух звенел, как натянутая струна.
Из ниш в стенах выступили полупрозрачные фигуры: Воин в доспехах с гербом Вэйланор – первый хранитель замка. Женщина в ритуальных одеждах – та самая, что сложила эту песню.
Десятки других – певцов, воинов, детей.
Они присоединились к пению, и зал наполнился: Многоголосьем эпохи Рассвета. Звуками арф, которых не касалась рука.
Топотом копыт – будто в зал ворвался эскадрон призрачных всадников.