Никкара вскочила на ноги, выхватив лук:
— Как вы нашли нас?!
— Твой птичий кошмар нас вела! — крикнул Бром, отрубая голову тени. — А ещё этот шар — он светится, как маяк Аманна!
Альдо застонал — его шрамы вспыхнули ярче, будто в них зажгли огонь древних драконов.
— Он не выдержит! — закричала Никкара.
Аэлиндор подбежал, прижав руку к груди мальчика:
— Спой! Спой с ним!
И тогда воздух задрожал — потому что Альдо открыл глаза — и в них вспыхнул свет Древних Дней, тот самый, что горел в глазах Феанора, когда он впервые узрел Сильмариллы.
Глава 63: Песня Рассвета
«Когда поют последние хранители света, даже камни задерживают дыхание, ибо в их древней памяти живёт отзвук Музыки Айнур…»
Тьма содрогнулась, когда Никкара запела.
Сначала — шёпотом, будто боясь разбудить что-то древнее. Потом — громче, и её голос, чистый, как родники Нэльдорет, заставил дрогнуть воздух. Она опустилась на колени рядом с Альдо, положив ладонь на его пылающие шрамы. Губы её дрожали, но слова звучали твёрдо, словно выкованные из мифрила:
"Айа луминья ванима,
(О свет, что не угас),
Морнанья унья тинталле!"
(Тьме я бросаю вызов!)
Её голос подхватило эхо леса — и вдруг запели деревья. Их шелест превратился в хор, будто дубы и ясени вспомнили язык, на котором с ними говорили эльфы в Эпоху Рассвета.
Аэлиндор присоединился. Его голос, древний, как звёзды Валинора, сплёлся с её мелодией, словно корни векового дуба с землёй:
"Тильта нурру форменто,
(Тени, прочь с пути),
Алоа сильма луриэ!"
(Рассвет уже вдали!)
Обломок его рога вспыхнул золотым светом, и на миг перед ними явились призраки прошлого — эльфы в доспехах, забытых миром, певшие эту же песню в битвах Первой Эпохи.
Бром, к всеобщему удивлению, вплел в песню громовую строфу гномов:
"Кхазад-ай! Зарам-канна!"
(Гномы! Клинки к бою!)
"Дурин-бенна фракар-ханна!"
(Камни помнят славу нашу!)
Его меч загремел, как молот по наковальне, ударяя в такт, и земля содрогнулась — будто сами горы откликнулись на зов.
Арнор, чей слепой глаз теперь видел сквозь время, добавил голос своего народа — людей, чьи песни были короче, но жарче:
"Анна форвин, анна харма,
(За павших, за живых),
Марта унья, марта ванна!"
(Мы поём — и мир дрожит!)
Он сжал шар Сердца Леса — и тот взорвался светом, ослепив тьму, как тысячи солнц.
Ирриль, кружа над ними, завершила песню языком птиц — тем самым, на котором говорили крылатые ещё до прихода эльфов:
"Кири-кири-винья-ланна!"
(Крылья, пламя, свет!)
"Тинта-морна, рама-канна!"
(Тьма, проиграло ты, мы нет!)
Её перья вспыхнули голубым пламенем, и на мгновение вся поляна ослепла от яркого света.
И тогда запел Альдо.
Его голос, чистый и звонкий, связал все мелодии воедино, словно серебряная нить, протянутая сквозь века:
"Айа луминья, айа ванна,
(Свет вернётся вновь),
Морнанья рахта, тильта канна!"
(Тьма падёт в кровь!)
Его шрамы раскрылись, выпуская золотые ноты, что сплелись в сияющую сеть над ними.
Альдо открыл глаза.
Сердце Леса вспыхнуло — не взрывом, а тихим разрывом тьмы, будто распустился цветок, спавший тысячелетия.
Меч Брома запел, и его звон разнёсся по лесу, заставляя деревья склонять ветви в такт.
И тогда... враги не просто разлетелись в пыль — они растворились, как кошмар на рассвете.
Когда свет рассеялся, они стояли посреди цветущего луга — там, где мгновение назад были лишь руины.
Чистого родника (вода в нём светилась), деревьев, что шелестели на забытом языке.
Сердце Леса в руках Арнора пульсировало, выпуская тонкие корни света, что впивались в землю, как жаждущие влаги ростки.
Бром первым нарушил молчание:
— Ну… это было эпично. Где тут эль?
Ирриль клюнула его в лоб:
— Ты неисправим!
Но даже она улыбалась.
Альдо сидел, касаясь груди — шрамы исчезли.
— Мы… мы сделали это? — прошептал он.
Бром шлёпнулся на траву:
— Ну, если под «этим» ты подразумеваешь «чуть не умерли» — то да.
Но Аэлиндор не смеялся. Он смотрел на горизонт.
Там, за горами, шевельнулась та самая Тень — древняя, как голод Моргота.
Глава 64: Дорога на Север
«Когда пробуждается древнее зло, даже ветер замирает в ожидании. Но герои не ждут — они идут навстречу буре.»