"Гортхаур-тар-Морн"
— Чёрные буквы! — прошипел гном, швыряя камень прочь. — Даже огонь ныне служит Тьме!
Ночные Гости:
Когда луна (теперь багровая, как глаз Саурона) поднялась над горами, они пришли.
Сначала шепот – словно листья ядовитого плюща скребутся о камень. Потом тени – высокие, сгорбленные, в плащах из спутанных волос и паутины.
— Моргул-дурги, — узнал Аэлиндор, хватаясь за меч. — Но как?! Их род был истреблён в Битве Пяти Воинств!
Один из призраков снял капюшон. Под ним не было лица – только рот, растянутый в вечной усмешке.
— Мы умерли. Но Он нас... переписал, — прошептал он, и изо рта его поползли черви, складывающиеся в слова: "Придите. Ваши голоса станут строфами в поэме, что вырвет последнюю страницу из Книги Бытия."
Бой был коротким и страшным:
Меч Брома светился голубым, но рассекая тени, ржавел на глазах. Стрелы Никкары превращались в пыль, едва касались врагов.
Лишь шар Арнора и песня Альдо (теперь звучавшая как плач Мандоса) гнали их прочь.
Когда последний призрак растаял, на земле остались лишь лужи чёрной смолы... и детская рука, нетронутая разложением.
— Это... рука эльфа, — задрожал Аэлиндор. — Но таких маленьких пальцев не было у моего народа со времён Падения Гондолина.
Глава 67: Осколки былых светил
"Бывают воспоминания, что жгутся ярче звёзд, и раны, что глубже морских пропастей. И когда старейшины говорят с детьми у огня — тогда прошлое дышит в такт пламени, а будущее ещё не решено."
Ночь опустилась на лагерь, как тяжёлый занавес из чёрного бархата. Костер, разведённый Бромом, плясал странными рыжими языками — будто каждое пламя помнило, как горели башни Гондолина. Дым вился вверх спиралями, образуя на миг то лик воина, то крону погибшего Белого Древа.
Альдо дрожал, кутаясь в плащ Аэлиндора — ткань пахла дождём и чем-то древним, как страницы пыльных фолиантов.
— Ты знал... таких как я? — спросил мальчик, глядя, как искры взлетают к звёздам.
Эльф закрыл глаза. В его голосе, когда он заговорил, звучало эхо тысячелетий:
— Я знал ребёнка, в чьих глазах горел свет Двух Древ...
"Это было в Год Падающих Листьев, когда последние корабли ещё уходили из Серых Гаваней. В опустевшем Тирионе, где мраморные ступени помнили шаги Финголфина, мы нашли его — дитя, рождённое в час, когда Тень впервые коснулась Валинора.
Он сидел под скульптурой Ульмо, собирая в ладони свет Сильмариллов — не настоящий, конечно, а тот, что пробивался сквозь витражи. И пел... О, это была песня без слов, но мы все — воины, пережившие Дагор Браголлах — плакали, услышав её.
— Кто ты? — спросил я.
Мальчик поднял лицо. Его глаза были как два озера, в которых отражаются звёзды — но не те, что на небе, а те, что горели до сотворения мира.
— Я забытый, — ответил он. — Тот, кого не позвали в Песню.
Позже мы узнали: его мать, нолдор из дома Финарфина, пала у врат Ангбанда. А отец... Отец был одним из тех, кто последовал за Феанором. Но дитя родилось уже после Клятвы. После гибели всех.
Мы назвали его Линдир — "Песенный осколок". Ибо голос его мог..."
Аэлиндор запнулся. Ветер внезапно стих, будто сам воздух затаил дыхание.
— Что случилось с ним? — прошептал Альдо, видя, как дрожат пальцы эльфа.
— Он пытался допеть разорванную строфу Мироздания - ту самую, где Эру замер, слушая собственное творение. — голос Аэлиндора стал тише шелеста сухих листьев. — И однажды... исчез. Оставив лишь выжженный круг на траве да пять нот, висящих в воздухе целую вечность.
Бром внезапно вскинул меч:
— Тише!
На границе света и тьмы что-то шевелилось. Не тени — скорее отсутствие чего-то, форма, которую взгляд не мог удержать.
— Они слушают, — прошептала Ирриль, прячась в складках плаща Никкары. — Сколько лет... сколько лет они ждали, чтобы услышать продолжение?
Альдо встал. Его босые ноги коснулись холодной земли — и там, где он ступал, прорастали серебристые цветы, похожие на крошечные звёзды.
— Я не Линдир, — сказал он, но голос его звучал теперь иначе. — Я — эхо его последней ноты.
И тогда тьма заговорила:
— Маленький осколок... Тебя искали в тысячах миров. Приди. Допой нас.
Голос был сладок, как мёд, и жгуч, как пепел.
Аэлиндор вскочил, меч в руках светился голубоватым пламенем — тем самым, что горело в фонарях Древнего Дориата.
— Прочь! Он не ваш!
Но Альдо поднял руку — и меч погас.