Аэлиндор схватился за голову:
— Значит, мы... мы привели его прямо к Нему?!
В пещере тьма сгущалась. Альдо стоял перед Обликом Тьмы — существом, которое не имело формы, но принимало лица всех, кого они любили:
То Келебриэль, зовущая его. То Аэлиндор, протягивающий руку.
То Бром, смеющийся.
Но мальчик не дрогнул.
— Я знаю, кто ты, — сказал он. — Ты — забытая строфа. Но я не стану твоим голосом.
И запел.
"Айа морнанья луминья тарма..."
(О тьма, рождённая из света...)
Слова жгли ему губы. Кровь текла из носа, ушей, смешиваясь со слезами.
Тьма завыла — не от боли, а от ярости.
Жертва:
Келебриэль ворвалась в пещеру — измождённая, с седыми (теперь навсегда) волосами, в разорванном платье, испачканном чёрной смолой.
— СЫН МОЙ! ОСТАНОВИСЬ!
Но Альдо улыбнулся.
— Прости, мама. Но кто-то должен...
И допел.
"Ман тар-минэ унья финта-нахта!"
(...но твой час никогда не настанет!)
Вспышка.
Ослепительная.
Когда свет рассеялся — Альдо не было.
На его месте стояло дерево.
Маленькое. Хрупкое. С серебряной корой и листьями, похожими на слёзы.
Тьма взревела — и начала рассыпаться, словно пепел.
Но не исчезла.
Она впиталась в стены, в пол, в самый воздух.
Келебриэль обняла дерево — и зарыдала так, что камни вокруг треснули.
Река за пещерой остановилась, даже тени на миг замерли.
Бром упал на колени, сломав рукоять молота.
Аэлиндор закрыл лицо руками.
Ирриль замолчала, её перья стали словно каменными.
Арнор стоял в безмолвии. Никкара смотрела пораженно в даль.
Когда они вышли из пещеры, мир изменился:
Небо было серым, но не зловещим — как перед рассветом.
Цветы, которые раньше не росли здесь, теперь тянулись к пещере.
Воздух пах солью и полынью — как слёзы.
Келебриэль не пошла с ними.
Она осталась сидеть у дерева, напевая колыбельную, которую не слышал никто, кроме ветра.
"Иногда проиграть битву — значит выиграть нечто большее. Но какой ценой?.."
Глава 72: О Келебриэль, Последней из Нолдор
«Ибо не все легенды записаны в книгах, и не все слёзы падают на землю. Некоторые падают сквозь века, как семена, что прорастают лишь в сердце тех, кто помнит…»
Келебриэль была младшей дочерью Финарфина, рождённой в Благословенном Королевстве ещё до восхода Луны. Её имя означало «Серебряная Пламя», ибо волосы её были светлее, чем у Галадриэль, а взгляд — глубже, чем у Феанора.
Она покинула Валинор не по зову клятвы, но из сострадания — ибо видела в сердцах нолдор тень грядущих бед.
Келебриэль в Белерианде сражалась не мечом, а песней — её голос мог исцелять раны души, что сделало её желанной добычей для Тьмы.
Когда Ангбанд пал, а Моргот был низвергнут, все думали, что Келебриэль погибла. Но правда была страшнее:
Она добровольно вошла в пещеры под Эред Горгорот, ибо почуяла, что не всё зло уничтожено.
Там, в Чёрных Чертогах, она обнаружила первую трещину — место, где Тьма из Внешней Бездны просачивалась в мир.
10 веков она удерживала врата, используя свою кровь (ибо в жилах её текла сила незапятнанного света Валинора).
«Она стояла, как одинокий маяк в ночи, и Тьма ненавидела её за то, что не могла погасить…»
Келебриэль встретила Карантира в Оссирианде после Дагор Браголлах. Он был яростен, как пламя, но в его глазах она увидела искру той же боли, что горела в её сердце.
Брак их был странным:
Она пела песни воды (ибо любила тишину рек). Он говорил языком пламени (как и все сыновья Феанора).
Альдо был зачат в редкий миг согласия — когда Карантир, устав от клятвы, позволил себе на миг стать просто отцом.
«Он родился в час, когда два враждующих дерева — золотое и серебряное — на миг переплелись ветвями. Первый и последний дар отца…»
Когда Альдо был ещё младенцем, тьма шепнула Карантиру:
«Отдай мне дитя — и я освобожу тебя от клятвы. Разве сын дочери Финарфина не стоит меньше, чем Сильмарилл?»
Он попытался похитить сына, но Келебриэль встала на пути с мечом, сплетённым из лунного света.
Карантир бежал, проклиная её. Погиб он позже — не в битве, а в одиночестве, когда его собственное пламя пожрало его сердце.
«Келебриэль не плакала. Она вырезала его имя из всех песен, что пела сыну. Но в глубине души знала: Альдо унаследовал не только её свет, но и ярость отца…»
Когда Келебриэль узнала, что сын идёт к месту его гибели, она явилась перед ним — не как воин, а как мать.