Когда дух приблизился к серебряному древу, произошло нечто удивительное:
Его рога на миг переплелись с ветвями.
В воздухе прозвучал чистый звон, будто кто-то ударил по хрустальному кубку.
На мгновение всё замерло.
— Охотница, ты права, страшась. — Его голос звучал как шум древнего леса, журчание подземных рек и шелест листьев, которых больше нет. — Я — последний отзвук мира, каким он был до прихода твоего народа.
Келебриэль повернулась к нему, и её глаза расширились, словно увидели призрак из давно забытого сна.
— Ты... — её голос дрогнул, как лист на ветру.
Существо склонило ветвистые рога.
— Я — Эрмингор, — его слова падали, как спелые плоды с древнего дерева, — последний хранитель лесов, что помнят время до Луны.
В глубине его глаз, где должны были быть зрачки, мерцали лишь отблески забытых звёзд — и внезапно мелькнуло что-то похожее на грусть.
— Ты носила меня как тень все эти века, дочь Финарфина. С тех пор, как дала обет хранительницы.
— А теперь... — его голос внезапно стал тише, — твой сын стал мостом. Между тем, что было, и тем, что будет.
Аэлиндор резко вдохнул, будто его ударили в солнечное сплетение. Его пальцы непроизвольно сжали эльфийский клинок у пояса.
— Древнейшие! Но ваши духи давно ушли за Море!
Эрмингор покачал головой, и в движении его рогов было что-то невыразимо печальное.
— Не все. Некоторые… забыли дорогу.
Арнор внезапно замер. Его пальцы сжали шар Сердца Леса, и в его слепом глазу вспыхнуло озарение.
— Ты… ты часть Песни? — прошептал он. — Той самой, что пели Айнур при начале времён?
Эрмингор закрыл глаза, и казалось, весь лес затаил дыхание.
— Да. И теперь я должен спросить… помните ли вы её?
И тогда воздух задрожал, и путники услышали — не ушами, но сердцем — отзвук той самой мелодии, что создала мир.
Мелодия пронзила их, как удар стрелы — и каждый увидел нечто своё:
Никкара увидела первозданные леса, где деревья были выше облаков, а по тропам ходили существа из тумана и лунного света.
Бром ощутил, как в его жилах закипает лава древних вулканов — та самая, что лила с неба в дни сотворения мира.
Аэлиндор же стоял перед лицом самого Эру — но не грозного творца, а усталого певца, в чьих глазах отражались все возможные миры.
Арнор... Арнор услышал. Ту самую "дыру" в Песне, что видел Альдо. Но теперь она пульсировала, как живая рана, и из неё сочился свет, похожий на слёзы.
На земле остались лишь серебряные следы — и тишина, густая, как мёд.
Только Келебриэль продолжала петь, а её голос заставлял дрожать листья на странном дереве-ребёнке...
Глава 74: Три Дара и Семя
"В конце всех путей лежит не тьма и не свет, но дверь. И ключ от нее — всегда в дрожащей руке того, кто осмелится сделать выбор."
Три Дара:
"В древних сказаниях говорится, что когда мир был молод, всё сущее пребывало в единстве. Но после битв и раздоров многие вещи раскололись — и лишь мудрейшие из живущих могут собрать их вновь."
Келебриэль подняла руку, и земля вздохнула в ответ.
Из почвы поднялись три дара:
Кристалл, внутри которого мерцала капля крови — густой, как рубин, и живой, будто только что пролитой. (Альдо?)
Корень, обвивший черный осколок тьмы, словно змея, сжимающая добычу. Цветок, чьи лепестки были испещрены нотными знаками, светящимися лунным сиянием.
Кристалл Памяти:
Кристалл лежал на ладони Келебриэль, переливаясь кровавым светом. Капля крови внутри пульсировала в такт их сердцам, будто живое сердце, заключенное в ледяную темницу.
Он был холоден, как зимний рассвет, и тяжёл, будто в нём заключена вся скорбь мира.
— Это не просто кровь Альдо, — прошептал Эрмингор, — это память его души. Всё, что он видел, всё, что любил — запечатлено здесь.
Арнор протянул руку, но не осмелился прикоснуться.
— Если взять его... увидим ли мы то же, что видел он?
— Да, — ответил дух. — Но будь осторожен. Некоторые воспоминания могут обжечь.
Бром хмуро наблюдал за кристаллом.
— Зачем нам это? Мы и так знаем, за что он погиб.
— Не только за что, — возразила Келебриэль, — но и ради чего. И это куда важнее.