Её волосы, тёмные, как крылья ворона в безлунную ночь, развевались в незримом вихре. В руке её клинок Дроу — чёрный, как забытая память, — поглощал свет, оставляя после себя лишь пустоту.
Но глаза...
О, глаза её!
Карие, как древняя кора дуба, хранящего тайны веков, они стали вдруг бездонными — чёрными, как глубины подземных залов, где не ступала нога эльфа со дней падения Мории.
— Никкара? — окликнул её Арнор, но голос его потерялся в нарастающем гуле.
Она не ответила.
И тогда она запела.
Нет, не песня это была — но зов, древний, как первые слова, что Эру вложил в уста своих детей.
Лес ответил.
Деревья склонили ветви, как перед владыкой. Земля содрогнулась, и корни их обнажились, будто в поклоне. Воздух наполнился запахом озона и горького миндаля — запахом мощи, что не знали даже маги Кхазад-Дума.
Ирриль вспыхнула — но пламя её стало багровым, как закат над руинами Гондолина.
— Она не должна! — вскричала птица, но было поздно.
Никкара подняла руку.
И тьма пришла в движение.
Чудовища взвыли, когда тела их начали распадаться — не от меча, не от огня, но от чего-то иного, что стирало их из самой ткани бытия.
Хитиновые панцири раскололись, как стекло под молотом. Глаза лопнули, словно спелые ягоды.
А потом...
Молния.
Но не с неба — из земли.
Она ударила вверх, рассекая ночь, и на миг осветила всё: Лес, корчившийся в агонии, тварей, обращённых в пепел.
И тишина.
Никкара рухнула на колени.
Глаза её снова стали карими, но пустыми — как высохшая земля после пожара.
Клинок Дроу лежал рядом, чернее тьмы, будто насытившийся.
— Что... что я сделала? — прошептала она, и голос её дрожал.
Она не помнила.
Но лес помнил.
И то, что спало под ним — тоже.
Глава 9: Приют в забытом убежище
Сумерки опустились на Лихолесье, словно серый плащ, сотканный из тумана и усталости. Воздух, ещё недавно дрожавший от могущественных заклинаний, теперь застыл в тяжёлом безмолвии. Тропа под ногами путников становилась всё более неясной, теряясь среди корней древних деревьев.
- Нам нужно укрытие, - произнёс Арнор, его голос звучал хрипло, как у человека, слишком долго шедшего против ветра. Он поддерживал Никкару, чьи шаги были неуверенными, словно она заново училась ходить.
Ирриль, чьё пламя теперь напоминало скорее светлячка в летнюю ночь, чем ослепительное солнце, кружила перед ними, освещая путь. Внезапно она остановилась, и её крылья на мгновение вспыхнули ярче.
- Там, - прошептала она, указывая на полуразрушенное каменное строение, почти полностью скрытое под слоем плюща и древесных корней.
Подойдя ближе, они различили над входом полустёртую надпись на древнем наречии эльфов: "Последний дом странников". Камни, из которых было сложено убежище, казалось, помнили времена, когда лес ещё не был тёмным.
Внутри царила странная тишина - не та угрожающая тишина леса, а мирная, как в детской колыбели. Воздух был сухим и тёплым, хотя снаружи висела сырость. Когда они переступили порог, в камине сами собой вспыхнули угли, разгораясь ровным пламенем без дыма.
Никкара медленно провела рукой по стене. Под её пальцами камень на мгновение замерцал бледно-голубым светом.
- Оно помнит, - прошептала она, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на узнавание.
Арнор осмотрел помещение. В углу стоял деревянный стол, на котором сохранились следы древней резьбы - карта Лихолесья, но многие её части были намеренно уничтожены. В нише у стены они нашли глиняные сосуды с водой, которая оставалась свежей, словно её налили вчера, и пучки сушёных трав, сохранивших свой аромат.
Ирриль устроилась на каменном выступе у огня. - Здесь мы можем отдохнуть, - сказала она, но в её голосе слышалась оговорка - но ненадолго.
Тем временем за стенами убежища лес продолжал жить своей таинственной жизнью. Иногда им казалось, что сквозь шорох листьев пробиваются другие звуки - шаги, слишком тяжёлые для зверя, или шёпот, в котором не было ничего человеческого.
В эту ночь каждый из них остался наедине со своими мыслями. Никкара сидела у огня, пытаясь собрать воедино обрывки воспоминаний. Арнор изучал спираль на своём запястье, которая теперь светилась тусклее обычного. Ирриль же наблюдала за тенями за окном, её пламя временами меняло оттенок, становясь то золотым, то странного зеленоватого цвета.
Убежище дало им передышку, но все они понимали - это лишь затишье перед бурей. За стенами этого древнего дома тьма не спала. Она ждала, терпеливо, как умеют ждать только те, у кого впереди вечность.
Сон опустился на них, как мягкий пепел после пожара. Но это не был обычный сон — слишком сладкий, слишком глубокий, чтобы быть просто даром усталых тел.