Бром, проходя мимо, остановился:
— Хм. Говорят, если эльф заплачет, вырастет мох. А если заплачет колдунья — вот что бывает.
Морвен рассмеялась. Звук был хриплым, но настоящим — первый смех за триста лет.
— Я не колдунья, — прошептала она. — Я просто… забыла, как это — чувствовать дождь на коже.
И тогда она заплакала.
Слёзы падали на камни — и там, где они касались, трещины зарастали серебристыми цветами.
Когда герои покидали руины трона, Морвен осталась сидеть в тени.
Потом поднялась - медленно, будто заново училась ходить - и направилась на восток.
Туда, где когда-то цвели сады Лайтэль. В складках её платья мерцали серебристые семена - те самые, что проросли из её ран.
"Попробую", - прошептала она. Впервые за века это звучало как надежда.
Прощание Аэлиндора и Каранора:
Они стояли у ручья, где вода была так чиста, что отражала не лица, а души.
Аэлиндор молчал. Его доспехи, некогда сиявшие как крылья дракона, теперь покрылись трещинами, словно старая керамика. Он сжал рукоять меча, но не вытащил его — этот жест был не угрозой, а просьбой о прощении.
Каранор (уже не Спящий, но ещё не вернувшийся) положил руку ему на плечо. Его пальцы дрожали, как листья на ветру перед бурей.
— Ты мог убить меня, — прошептал он. — В ту ночь у Чёрных Ворот. Почему не сделал этого?
Аэлиндор закрыл глаза. В его памяти всплыли тени прошлого:
Они сражались бок о бок против Теней Изгарда, их клинки переплетались в танце смерти.
Каранор смеялся тогда — звонко, как мальчишка, а не призрак, которым он стал.
— Потому что я видел, как ты кормил воронов у стен замка, — ответил Аэлиндор. — Даже когда все говорили, что это дурная примета. Ты… бросал им хлеб.
Каранор отвернулся. По его щеке покатилась слеза — первая за триста лет.
— Я не вернусь с тобой, — сказал он. — Мне нужно… научиться снова бояться темноты.
Аэлиндор кивнул. Он достал из-за пояса маленький нож — подарок Каранора в день их первой победы.
Нож с гравировкой воронов – тех самых, что Каранор кормил у стен.
— Тогда возьми это. Чтобы помнить, что не всё, что ты любил, было иллюзией.
Плата Никкары:
Никкара стояла на краю пропасти. Серебряный Замок — её дом, её детство, её мир — теперь был для неё… просто красивой сказкой.
Ирриль села ей на плечо, её крылья обняли Никкару чуть крепче – будто она чувствовала, как та теряет последние воспоминания о Замке:
— Ты знала, на что идешь.
— Знала, — Никкара провела рукой по воздуху, где когда-то был портал. Теперь её пальцы не оставляли даже ряби. — Но я думала… будет больнее.
Бром подошёл сзади, держа в руках две бутылки эля (одну — с треснувшим горлышком):
— Вот. Для тех, кто не может вернуться. Пей. Это помогает.
Она сделала глоток. Горело. Но это было хоть что-то настоящее… в отличие от Серебряного Замка, который теперь казался сном.
Глава 89: Разделение Путей
«Ибо так устроен мир: даже те, кто шёл плечом к плечу под звёздами, однажды должны свернуть на разные тропы. Ибо только так их истории смогут стать легендами.»
— Из «Книги Странствий» эльфийского мудреца Келебрима.
Последний Привал у Чёрного Родника:
Они развели костёр на берегу Чёрного Родника — места, где вода была тёмной, как забытые сны, но чистой, как первый снег.
Аэлиндор сидел на камне, покрытом древними рунами, его плащ из шкуры ледняка (теперь порванный в битвах) колыхался на ветру.
Никкара гладила Ирриль — сойка прикрыла глаза, её перья мерцали, как угли.
Бром чинил свой молот, ворча что-то про «гномов, которые не ценят хорошую сталь».
Арнор молча смотрел на воду — его слепой глаз больше не горел, но взгляд стал глубже.
Первым заговорил Бром:
— Ну что, эльфы, люди и прочая летающая живность… Куда теперь?
Аэлиндор поднял голову. Его голос звучал тихо, но твёрдо, как шаги по замёрзшей земле:
— Я останусь здесь. У Чёрного Родника.
Все замерли. Даже Ирриль открыла глаза.
— Здесь… тень всё ещё близко, — сказала Никкара. — Ты будешь один.
— Не один, — он тронул рукой руны на камне. — Эти письмена… они зовут стражей. Я буду тем, кто ответит.
Арнор кивнул:
— Тогда оставлю тебе это.
Он достал из-за пояса кривой кинжал — тот самый, что когда-то украл у Аэлиндора в пути.
— Чтобы помнил, что даже стражи иногда должны ошибаться.
Аэлиндор рассмеялся — смех редкий, как солнце посреди зимы.