— Интересно, кто у нас будет, — размышляет Итан, доставая разогретую индейку из микроволновки.
— Я чувствую, что будет девочка.
— Почему?
Я пожимаю плечами. — Не знаю. Просто чувствую.
Он снисходительно улыбается. Итан, может, и хороший парень, но он не верит во все эти внутренние ощущения. Он предпочитает науку и факты, он из тех людей, которые закатывают глаза, когда слышат о предчувствиях относительно пола ребенка.
— Если это будет девочка, — говорю я, — мы могли бы назвать её в честь твоей матери. А если это будет мальчик, мы могли бы назвать его в честь твоего отца.
На лицо Итана словно опустилась завеса. Он выжимает немного майонеза на один из бутербродов, даже не пытаясь размазать его. — Мы с родителями не были близки.
Я хмурюсь, услышав нотку грусти в его голосе. — Почему?
— Просто не были.
— Вы ссорились?
Он берёт нож и начинает нарезать бутерброды. — Иногда. Не знаю.
— Из—за чего вы ссорились?
— Не помню.
— Ты должен что—то об этом помнить...
Итан с такой силой швыряет нож на стол, что я подпрыгиваю. — Я же сказал, что не помню, Триша.
Я отхожу от стола. — Прости. Я не хотела тебя расстраивать.
Он смотрит на меня своими кристально—голубыми глазами. — Почему тебе всегда так чертовски любопытно всё знать? Почему ты должна знать всё обо всех?
— Я просто... — Я заламываю руки. — Мне не нужно знать всё обо всех. Я просто хочу знать всё о тебе. Потому что ты мой муж, и я тебя люблю.
Я не знаю, почему ему так сложно это принять. Я имею в виду, что Итан познакомился со всеми членами моей семьи — даже с моя двоюродная бабушка Берта, которой девяносто девять лет, была на нашей свадьбе. А я не знакома ни с кем из его семьи. Ни с одним человеком.
Разве так уж плохо интересоваться, откуда он родом? В конце концов, он будет отцом моего ребёнка.
— Я не хочу говорить о своих родителях. — Его голос звучит тихо, но уверенно. — Это… это вызывает плохие воспоминания, ясно? Я хочу двигаться вперёд… с тобой. Я не хочу оглядываться назад.
— Хорошо, — говорю я. — Я понимаю.
Итан относит тарелки с нашими бутербродами с индейкой на кухонный стол. Я присоединяюсь к нему, но после этой вспышки гнева я всё ещё настороже. Мы едим бутерброды, но ведём себя тише, чем обычно во время еды. Очевидно, есть темы, на которые Итан не может говорить со мной. Но он ошибается. Мне нужно, чтобы он понял, что может рассказать мне всё. Абсолютно всё.
Хотя, возможно, не в этот самый момент, когда мы заперты в изолированном доме и в обозримом будущем не сможем выбраться.
— Как мы отсюда выберемся? — растерянно спрашиваю я.
— Хороший вопрос. — Итан выглядывает в одно из панорамных окон. Белое покрывало снега по—прежнему никуда не делось. — Я думал, Джуди уже должна была послать за нами кого—нибудь.
— А что, если она не знает, что мы здесь? — Я жую кусок бутерброда с индейкой. В микроволновке она пересохла, и майонез не очень помогает. — Может быть, она написала нам, что не приедет, и просто предположила, что мы тоже не приедем?
Он проводит рукой по своим золотистым волосам. — Да, это возможно. Но в понедельник люди увидят, что нас нет. Твоя семья, мои коллеги ... они поймут, что мы исчезли.
— Понедельник! — Вырвалось у меня. — Ты хочешь сказать, что мы должны остаться здесь еще на одну ночь?
— Разве это проблема?
Прошлой ночью я проспала около трех часов, разбив их на куски по тридцать минут. Так что нет, я не в восторге от того, что проведу здесь еще одну ночь.
А потом Итан делает все еще хуже, когда добавляет: — В конце концов, мы скоро будем здесь жить.
Я кашляю в свободную руку. — Эм, насчёт этого...
Он поднимает брови. — Что?
Как я могу ему сказать? Как я могу разрушить его мечту о доме? Но я же не могу здесь жить, верно? Каждую ночь мне будут сниться кошмары, пока меня не убьют во сне — задушат белым кашемировым свитером.
— Есть еще так много других домов, — говорю я. — Я просто не хочу, чтобы мы приняли поспешное решение и упустили что—то получше.
— Получше? Триша, мы уже несколько месяцев ищем дом. Ничего лучше нет. Все остальные дома — отстой.
Он не совсем неправ. Это самый хороший дом из тех, что мы видели, и цена вполне приемлемая. Но я не могу здесь жить. Просто не могу.
— Я подумаю об этом, — бормочу я.
— Я просто думаю, что он шикарный. — Он демонстрирует ряд своих идеальных белых зубов. Я уверена, что он много лет носил брекеты. Но я не могу спросить его об этом, потому что тогда мне придётся спрашивать о его прошлом, а этого мне делать нельзя. — Я уже могу представить, как мы будем стареть здесь, воспитывая наших детей. Неужели ты не можешь этого представить?