— Ты выписала его из отеля? – спрашиваю я.
— Да. Я воспользовалась его телефоном. — Она опускает взгляд на свои ногти, выкрашенные в кроваво—красный цвет. — И я перегнала его "Порше" на другую стоянку с долгосрочной парковкой. Он заплатил за месяц.
У Э. Дж. нет ни друзей, ни работы. Его родители умерли. Никто даже не заметит его отсутствия в течение нескольких недель, если не месяцев.
Я следую за Патришей к ее «Ауди». Темная тень мужчины занимает заднее сиденье. Это он. Она сделала это. Она действительно сделала это. Она сделала то, что Люк не смог — или не захотел — сделать.
— Я связала ему руки скотчем, — рассказывает она мне. — Ноги тоже связала скотчем, но там немного больше свободы, так что он может ходить. Я заклеила ему рот, но ты этого не видишь, потому что у него на голове мешок.
Надо отдать ей должное, у неё есть мужество. Она проделала весь этот путь из Коннектикута с мужчиной, привязанным к заднему сиденью. Да, это было посреди ночи. Но если бы её остановили, это был бы конец.
— Я привязала его всего двадцать минут назад, — говорит она, словно читая мои мысли. — Он начал шевелиться, и я не хотела рисковать.
— Его телефон?
Патриша лезет в сумочку и достаёт его. Она кладёт его в мою протянутую руку. Я щурюсь, глядя на чёрный экран в темноте.
— Ты выключила его?
— Да. Но я слышала, что иногда они могут отследить телефон, если он ещё не разряжен. Так что будь осторожна.
Я буду очень осторожна. Я намерена разбить этот телефон вдребезги, чтобы его невозможно было узнать.
Когда мы подходим ближе, я вижу бумажный пакет на голове Э. Дж. Бумага слегка шуршит, когда он ёрзает на сиденье. Трудно сказать, в сознании ли он, ведь он обездвижен. Я надеюсь, что для следующей части он будет в сознании.
Патриша открывает заднюю дверь. Теперь я вижу, что руки Э. Дж. связаны скотчем. Она бьёт его по икре каблуком, достаточно сильно, чтобы остался синяк.
— Вставай! — рявкает она на него.
Он резко поднимает голову, но не может выбраться из машины без посторонней помощи. Она снова пинает его, и он стонет, но по—прежнему не двигается.
В конце концов я хватаю его за ноги и вытаскиваю из машины. Он по—прежнему не может встать самостоятельно, и мы вдвоём поднимаем его на ноги. Из бумажного пакета доносятся приглушённые звуки. На его светло—серой футболке под мышками видны пятна пота.
Мы заводим его в мой дом и в мой кабинет. Из—за того, что его лодыжки частично связаны, он плохо держится на ногах и вынужден идти маленькими шаркающими шажками. Когда мы заходим в кабинет, Патриша останавливается. Она оглядывается.
— Ты здесь что—то поменяла?
— Нет, — отвечаю я.
Она склоняет голову набок. Она уверена, что что—то изменилось, но не может понять, что именно. Я знаю, что именно. Я передвинула диван. Но ей не обязательно знать об этом. Лучше, чтобы она не знала.
Оказавшись в офисе, я пытаюсь усадить Э. Дж. на диван, но из—за клейкой ленты на запястьях и лодыжках и мешка на голове он совершенно не замечает этого. Он тяжело падает на пол. Патриша хмурится.
— Хочешь, я помогу тебе его поднять? — спрашивает она.
Я качаю головой. Так даже проще, что он на полу.
— Я в порядке. Можешь идти.
Она прищуривается.
— Что ты собираешься делать?
— Тебя это не касается.
Она постукивает каблуком по деревянному полу. Если бы она стояла всего в полуметре слева, то услышала бы разницу в звуке, который издаёт пол, и раскрыла бы мой секрет.
— Думаю, отчасти касается. В конце концов, это я привела его сюда.
— Не волнуйся, — говорю я. — Я обо всём позабочусь.
— Я не против помочь. Как говорит моя мама, если бы мы всегда помогали друг другу, никому бы не нужна была удача.
Готова поспорить, она не против.
— Всё в порядке. Я всё держу под контролем.
На её милом личике мелькает любопытство.
— Что ты собираешься с ним делать?
— Я обещаю, что его никто не найдёт.
Она на секунду надувает губы, но затем вскидывает руки.
— Хорошо. Делайте, что хотите, доктор Хейл.
Она перекидывает свои светлые волосы через плечо и стремительно выходит из кабинета. По пути к выходу она бросает взгляд на портрет, который подарила мне, висящий над каминной полкой. Она бросает на меня презрительный взгляд.
— Не могу поверить, что ты повесила свой огромный портрет прямо в гостиной, — усмехается она. — Ты такая же высокомерная, какой я тебя считала.