И она не лукавила.
Она слишком долго держалась в надежде его отыскать, и найти его было слишком чудесно, слишком правильно, слишком хорошо, чтобы сейчас просто взять и отказаться от него, только потому, что он поддался какой-то гребаной разновидности Стокгольмского синдрома. Она может допустить, что он испытывает к Калебу Фостеру определенную признательность за то, что тот сохранил ему жизнь.
И вдруг ее осенило.
Несмотря на все то, что Калеб Фостер с ними сделал, она была вынуждена признать, что тоже чувствует к нему некоторую благодарность.
Она была благодарна за то, что Калеб в этот же день не застрелил Холдена. Она была благодарна, что он заботился о Холдене, от чего Холден не сбежал и в конечном итоге не оказался в какой-нибудь гребаной приемной семье, где сломили бы его дух. Она даже была даже благодарна за то, что Калеб так хорошо обращался со своим грузовиком, и Холден смог вернуться на нем в Западную Вирджинию.
Она всегда была твердо уверена в том, что Калеб — неисправимое чудовище, он и был чудовищем, и все же ей следовало признать, что для Холдена все могло оказаться гораздо хуже. Его могли убить. Его и дальше могли мучить и подвергать насилию. Его могли заморить голодом, сделать объектом торговли или подвергнуть куче других немыслимых ужасов. Вместо этого, как справедливо заметил Холден, его кормили, давали крышу над головой, уже не избивали и не домогались. И он выжил.
Ее губы дернулись в возражении, поскольку она презирала Калеба и не хотела его очеловечивать, однако стоило ей только принять такой ход мыслей, и она уже не могла остановиться. Тот Холден, который занимался с ней сегодня любовью, в некоторой степени тоже являлся результатом заботы, полученной им от Калеба за долгие годы их разлуки, и за это она тоже могла быть ему благодарна.
— Все еще злишься?
Вздрогнув, она обернулась и увидела, что позади нее стоит Холден.
— Я же сказала тебе не ходить за мной, — сказала она, снова переводя взгляд на ручей.
— Думаю, я не умею следовать чужим указаниям.
— Очевидно, — сказала она, снова надев сандалии и встав лицом к нему. Он набросил на себя фланелевую рубашку с длинными рукавами и застегнул ее на две пуговицы, но ноги у него по-прежнему были босые, а джинсы расстегнуты.
Он слегка прищурился и посмотрел на ручей.
— А если бы ты тут на кого-нибудь наткнулась? На какого-нибудь охотника-извращенца, который бы захотел причинить тебе боль?
Она бросила на него косой взгляд.
— Ты, может, и чувствуешь себя получше, но у тебя все еще два ушибленных ребра. Ты не в том состоянии, чтобы быть моим защитником. Ты слаб.
— Черта с два, — сказал он, и его глаза вспыхнули.
Она фыркнула. Ей вовсе не хотелось быть с ним грубой, просто ей требовалось какое-то время, чтобы понять всё, что с ним случилось и каким образом это сделало из него человека, которым он теперь стал.
— Меня бесит, что ты с ним остался, — сказала она.
— Я знаю. Меня иногда тоже.
— Но я могу тебя понять. То, что миссис Филлман делала с Билли… Я рада, что с тобой этого не случилось.
— Гри, я вовсе не испытывал к нему теплых чувств, — осторожно проговорил он, подавшись к ней. Он обнял ее за талию, притянув к своей груди, и она не воспротивилась.
— Я был потерянным ребенком. И да, он был злом, но, на мой взгляд, он был наименьшим злом из всех возможных.
Он вздохнул ей в волосы, крепко прижимая к себе.
— Поэтому я остался.
— Я не хочу тебя за это осуждать.
— Тогда не осуждай, — произнес он. Некоторое время они стояли в молчании, прежде чем Холден снова заговорил. — Я не слаб. Я хочу заботиться о тебе, Гри.
— Я и сама могу о себе позаботиться, — тихо сказала она, не желая окончательно капитулировать.
— Я сильный, — прошептал он возле самого ее уха. — Позволь мне сделать это вместо тебя.
От тепла, идущего от его груди, она полностью расслабилась, дорожа чувством его надежного покоя, запоминая ощущение его ласковых объятий. Положив голову ему на плечо, она взглянула на реку.
— Мне так много нужно осмыслить, Холден. Столько всего разом изменилось.
— Ну, так не торопись, — сказал он, одной рукой поглаживая ей спину. — У нас, наконец, есть время, Гриз, и я н-никуда не уйду.
Глава 22
Минуты превращались в часы, часы в дни, и под конец второй проведенной вместе недели, их жизнь начала обретать свою собственную хрупкую самобытность, свой неуверенный, робкий ритм.
Днем Гризельда сидела в кресле-качалке на маленькой террасе, записывая в свой новый блокнот сказки, которые потом читала вечером Холдену. По вечерам он разжигал в камине огонь, и пока она читала, сидел рядом с ней на диване, обнимая ее за плечи и время от времени целуя в макушку.