— Он сделал это, потому что ты его попросил?
— А какая разница?
Он был прав. Какая разница? Никакой. Совсем никакой.
Я прыгнула к нему в объятия, и мы оба засмеялись. Я знала, что буду любить этого парня всю вечность. Я не осознавала, что плакала, пока он не поставил меня на землю и не стал вытирать мои щеки. Эйприл тоже обняла меня, она рыдала как ребенок, и от этого я заплакала еще сильнее. Мы прыгали на месте и кричали. Это означало не просто часть средств для оплаты наших счетов, это была свобода, которую я и не мечтала для своего отца. После вчерашнего разговора мы оба уже навсегда изменились, сблизились друг с другом. Казалось, что, наконец, все наладилось. Все, что мне оставалось, — победить в себе Франкенштейна, и тогда все у нас будет в шоколаде.
Внимание Эйприл переключилось на что-то другое. Что же могло быть более важным для нее в тот момент? Но потом я поняла. Продираясь через гудящую и улюлюкающую толпу, Вон подошел к небольшой компании людей, окружавших его отца. У меня сильно забилось сердце. Я была уверена, что Вон каким-то образом поучаствовал в том, что у его отца сложилось новое мнение ко мне и моей семье, однако мне было слегка не по себе из-за натянутых и неустойчивых отношений между ними. И так чувствовала не одна я. Эйприл взяла меня за руку, когда люди, окружавшие отца Вона расступились перед ним, и он всех нас удивил. Он всегда меня удивлял. Отец положил руку на плечо сына, и Вон бросился ему на шею, отчего у меня перехватило дыхание.
Вон обнимал своего отца, как блудный сын, когда тот вернулся домой. Я сдержала слабый стон и, как зомби, направилась к ним, отрываясь от поддержки Эйприл. Заботливые жители Олбани будто слились в размытое пятно. Все, что я видела, был Вон и его отец. Может быть, он и не нуждался во мне, но я всегда буду рядом. Я всегда буду с ним, потому что он всегда мне помогает.
Его отец кивнул мне, а Вон обернулся и так широко улыбнулся, что у меня все растаяло внутри. Тот день был началом чего-то нового и хорошего не только в моей жизни, но и в его. Умру ли я, или буду сражаться за жизнь, но ему пришлось, и в каком-то смысле, он смог исправить многие вещи благодаря нашей любви.
— Привет, детка, — Вон взял меня за руку, и в его объятиях я чувствую себя как дома и в полной безопасности. — Знаю, ты уже встречалась с моим отцом, но я хочу, чтобы вы еще раз познакомились. Так, как должны были в первый раз.
Я понимала, о чем он, и несмотря на его проявленную щедрость к моей семье, на тот момент я не была уверена, смогу ли забыть нашу первую встречу с ним. Все, что я могла сделать — это посмотреть на этого человека через призму его дел по отношению ко мне, Вону и всей моей семье. Я могла простить его, что значило больше, чем просто забыть.
— Привет, Харпер. Я не ожидаю, что после того, что я тебе тогда сказал и как ужасно себя вел, ты будешь ко мне хорошо относиться. Но все-таки надеюсь, что это станет первой ступенькой на пути к моему искуплению в твоих глазах. — Он протянул мне руку, и я не колеблясь, протянула свою руку тоже. Он осторожно взял ее и мягко пожал, будто она могла сломаться. Его взгляд был искренним и открытым.
— Вы ошибаетесь, Мистер Кэмпбелл. На самом деле я хочу вас обнять прямо сейчас.
Он усмехнулся в той же манере, как и его сын, и распростер свои объятия. Я обняла его и шепотом поблагодарила за все. Он кивал и сжимал меня все сильнее, пока я не отстранилась и прильнула обратно к Вону. Когда я подняла глаза на Вона, то только тогда заметила небольшую крошку пирога, которую он не вытер после соревнования по поеданию пирогов. Я смахнула ее большим пальцем, и в тот момент он посмотрел на меня тем самым взглядом. Взглядом, которым нельзя смотреть в присутствии своего отца, и я почувствовала, как у меня запылали щеки, после чего я отвернулась. Он предательски засмеялся, и мне даже пришлось толкнуть его локтем, чтобы хоть на секунду он перестал на меня пялиться, но потом он принялся за старое пуще прежнего. Предатель.
— Пойдем, Блу. У карнавала большая площадка, ты увидела лишь малую его часть. Сегодня ты не пропустишь ни одной вещи, и до фильма я хочу успеть все тебе показать.
— Какого фильма? — спросила я, когда мы прощались с его отцом, который с улыбкой кивнул нам на прощание и повернулся к группе ожидавших его женщин. Мне понравилось это; они ждали, не вклиниваясь в разговор, и не бросали нетерпеливые взгляды, пока отец общался с девушкой своего сына.
— Я его уже видел много раз, это старый фильм, но весьма клевый. «Балбесы». Смотрела?
— А, нет. — Название звучало странно, но если он говорил, что фильм клевый, тогда поверю. — А о чем он?
— Все, что могу сказать, так это то, что вся ребятня проходит через обряд посвящения, чтобы их допустили до просмотра. А фильм про то, что дети сами распоряжаются своим временем. Тебе надо его посмотреть, и Бенни тоже. Просто дождись и посмотри.
— То есть это нечто вроде жизненного фильма про моральные ценности. — ребячески заключила я с нотками сарказма и презрения. Я все понимала, но мне было жаль времени, и я совсем не хотела сидеть и смотреть какое-то старое кино, — я не хотела тратить время, вместо того, чтобы вернуться в нашу палатку с Воном.
Он ухмыльнулся и покачал головой.
— Ты пожалеешь, что сейчас так подумала. Просто дождись и посмотри. — Он дотронулся большим пальцем до моих губ, тем самым искушая меня его облизать, — так реагировало мое тело. Я видела, что это не прошло мимо его внимания, и он замер на месте, проведя большим пальцем по моему подбородку и опустившись к шее.
— Блу. Не надо на меня так смотреть.
— Ничего не могу с собой поделать, смотрю точно так же, как и ты на меня.
Он облизал свои губы, и я почувствовала, будто в меня вселилась какая-то похотливая сучка. То, как он властвовал над моим телом казалось сумасшествием, и это меня пугало.
— Что если сейчас мы договоримся погулять порознь, а минут через десять встретимся у автомата со сладкой ватой?
Он был прав, но мне не хотелось расставаться с ним. Я вела себя как властная плаксивая подружка, и меня это раздражало, поэтому я кивнула и направилась в другую сторону, чтобы присоединиться к группе других девушек.
Мне хотелось повернуться и посмотреть на него, чтобы понять, ждал ли он, что я обернусь, но не стала этого делать. Не смогла. Если я бы обернулась, то кинулась бы обратно в его объятия. Поэтому заставила себя продолжить идти, сконцентрировалась на дыхании и в уме считала каждый свой шаг, пока не подошла к очереди в биотуалеты и к умывальникам, где одна маленькая девочка переговаривалась со своей матерью через двери. Свернув к умывальнику, я включила воду и ополоснула лицо, уже не страшась, что могла смыть тот небольшой макияж, который у меня был. Мне надо было остыть.
Правда, вода не очень помогала. Девочка спрашивала маму, надо ли той сходить по-большому, и я едва сдержала смех, когда мама велела ей не задавать так громко подобные вопросы. Я задумалась, спрашивала ли я так же свою маму. Затем я подошла к накрененному грузовику, стоявшему позади туалетных кабинок, и стала всматриваться в его зеркало, хотя на самом деле там видела не себя, а свою маму. Я видела кучу фотографий с ней, где она была моего возраста, и мы правда выглядели как близнецы. Вероятно, еще и по этой причине отцу было трудно со мной общаться.
Сделав глубокий вдох, я повернула обратно, и оторвав немного бумажных полотенец, промокнула ими лицо, а затем направилась назад, ища глазами в толпе людей кого-нибудь, кого я знала. Было несложно отыскать Фути и Вона, который явно искал меня. Увидев, что я сразу отвела глаза, стало понятно, что его попытка разделиться и пообщаться с кем-нибудь порознь не сработала.
Вон подошел ко мне, и мир вокруг нас будто растворился, голоса толпы и движения стихли. Он улыбнулся и это было все, что мне было нужно. Я взяла его за руку, рассматривая, как сильно отличались наши ладони по размеру и цвету кожи.
— Красавица и чудовище, — произнес он, и я засмеялась.