Никогда не стоит погружаться в тень. Пусть жизнь кажется непредсказуемой, несправедливой, полной суеты и глупых сиюминутных желаний. Но она пульсирует, бьется и живет. Меняется сама и меняет все вокруг себя.
В тени же спокойно и тихо. Никаких тревог. Никаких огорчений. То, к чему стремятся многие, уставшие от потрясений, растерявшие часть себя и свои силы. Им кажется, что блаженный покой — это то, что способно их излечить. Забывая при этом одно — блаженный покой — это отсутствие движения, отсутствие изменений. Отсутствие жизни. Блаженный покой — это и есть смерть.
Никогда не погружайтесь в тень. Даже если кажется, что она безопасна, что с ней можно поиграть, обмануть и успеть выйти назад, до того как чернота затянет с головой.
Едва начав игру с тенью, уже можно считать себя проигравшим. Потому что в ней нет дна. Она поглощает все, с чем соприкасается. Даже саму себя она давно поглотила.
Глава 10. Никогда не читайте чужие мысли
— Оп-ля! Лови меня! — не дождавшись, пока, закрыв за собой дверь, Артур бросает у порога большую сумку, я подпрыгиваю и ногами обхватываю его бёдра, а руками — шею. — Что-то ты рано сегодня. Или наоборот — поздно?
Он держит меня легко, почти без усилий. Я чувствую себя свободно и в то же время надежно. Идеально. На часах — восемь тридцать утра, и он снова у меня. Прямо какое-то наше с ним время.
— Прости, Полин. Я вчера тупо… проспал.
— Да ладно тебе, — улыбаюсь от искреннего смущения, застывшего на его лице. — Я сама вырубилась, пока тебя ждала. Людям надо иногда спать.
— Не-а, — шутливо задирает он меня. — Какое спать? Я на это не подписывался.
— Ну, не сейчас конечно. Это я о прошлой ночи. Нам обоим надо было отдохнуть.
— Прошлой, может, и да, — согласно кивает Артур, подсаживая меня немного выше, чтобы наши глаза находились вровень. — Но не сегодня. Мне до самого утра никуда не надо. А тебе?
— И мне тоже. Круто, да?
Забыв о разговорах, мы целуемся — медленно, с наслаждением и чувством каждой секунды, которая принадлежит нам. Я успела соскучиться по нему, пусть мы и расстались только вчера днём — и по тому, как его вдруг ведёт и он делает шаг назад, чтобы сохранить равновесие, чувствую — он тоже скучал.
— Как ты? Что делала? — прерываясь, Артур опускает меня на пол, пока я, посмеиваясь от того, как мы не можем справиться с волнением, поправляю на себе платье.
— Да так… Лучше тебе об этом не знать. А ты?
— Да так. Лучше не спрашивать, — в тон мне отвечает он. — Хотел порешать всё срочное. И чтоб мозги перестали долбить.
— Но сейчас хоть никаких проблем? — подхожу к дивану и быстро убираю с него открытый макбук и блокноты, в которых черкала записи всю ночь. Вернее, ту часть ночи, пока ждала звонка Артура и уснула там же.
— Да пошло оно всё… — доносится из дальнего угла его голос. — Что мог, я сделал, а в остальном — без меня разберутся.
— Вот и правильно, — согласно киваю. — Да пошло оно все.
— Так… Куда это? — уточняет Артур, достав из сумки, с которой приехал, несколько пакетов. — Я тут купил кое-чего, как и обещал.
— Артур? — теперь уже я стараюсь скрыть замешательство. — Ты мне что, на неделю еды привёз? Ну… зачем? Я что — сама какая-то беспомощная?
Всегда, когда обо мне вот так заботятся, мне становится неловко. Я как будто возвращаюсь в детство, когда родители, находящиеся в состоянии перманентного развода, объединялись только по одному поводу — чтобы рассказать, какая я бесхозяйственная, безрукая, никчемная, и что никто меня такую замуж не возьмёт (не больно-то и надо, уже тогда решила я) И что таких убоищ свет белый не видывал, что скажут люди о воспитании такой лентяйки? А ничего не скажут, как-то выкрикнула я в ответ. Потому что нет никакого воспитания — одни только упреки и вечные придирки. За что получила ярлык не только ленивой, но еще и неблагодарной.
Поэтому меня всегда вводили в ступор подобные поступки. Не понимая, искреннее ли это желание помочь, или махровый способ уличить в безалаберности, я злилась и не знала, что говорить. Но сейчас от меня не требуется никаких слов — Артур спокойно, как будто так и надо, выгружает продукты, заполняя ими стол и полки небольшого холодильника, о вопиющей пустоте которых тоже не отпускает ни единого замечания.