Я тоже молчу, впервые услышав от него такие резкие слова, и понимаю, что у Артура своя болезненная зацепка в этой теме. Присматриваюсь к нему внимательнее — губы сжаты, желваки под кожей ходят так, что, кажется, ещё немного и он заскрежещет зубами. Вовремя напоминаю себе, что у него же сестра-выпускница, может быть, из того же класса, что и Виола.
Тем более, надо попытаться разобраться во всем. Пусть эту девочку я знаю только по голосу, но количество тех, о ком я волнуюсь и кто находится слишком близко, в тени этого странного происшествия, постоянно растёт.
— И самое тупое, знаешь что? — продолжает Артур. — Что она таки стала знаменитой. Сейчас только о ней говорят, пишут, репостят, снимать уже что-то собрались. Сами подогревают весь этот бред, а потом будут удивляться, если появятся подражатели. А они точно появятся. Кто не захочет себе тысячу лайков или сколько там им надо? Похрен, что для этого надо сдохнуть. Популярность важнее жизни — вот что сейчас у них в головах.
— Прости, что заставляю это все вспоминать, — наклонившись через стол, беру его за руку и чувствую, как он в ответ сжимает мои пальцы.
— Ладно, Полин. Давай закончим, — машинально отвечает он. — Не очень много я там видел, так что и говорить особо не о чем. Только не надо ещё и тебе на всём этом хайпиться, ладно?
— Да я и не думала хайпиться!
— Все, понял. Извини, — исправляется он, стараясь взять себя в руки, и я даже жалею об этом. На волне злости он мог бы рассказать мне гораздо больше, но сейчас я вижу — у него снова все под контролем.
Ладно, пусть рассказывает, что считает нужным. Остальное я и сама узнаю.
— Все в порядке. Я же не из пустого любопытства интересуюсь… У меня, если хочешь, есть и свои причины, очень веские.
— Какие? — тут же переспрашивает Артур.
— Расскажу. Обязательно. Только после тебя. Я обещаю, это только между мной и тобой, дальше не выйдет.
Он все ещё смотрит на меня, словно прикидывая что-то в уме.
— Ну? Артур? Неужели ты держишь меня за трепливую дурочку? Или думаешь, что я это использую в каких-то своих коварных целях?
— Нет, конечно… — говорит он, но в его взгляде, как ни крути, все ещё скользит тень странной подозрительности. — Ладно, — решает Артур после минутной задумчивости. — Что тебе интересно?
С его стороны это выглядит как уступка, причём принудительная.
— Я уже спросила, — уточняю я. — Что? Что там было? Что ты видел?
— Да честно — ничего особенного, — тоном, больше похожим на свой обычный, отвечает он — Полиция, три скорые, все кричат, кому-то плохо, директрису откачивают. Тело… — кажется, Артур совсем не боится и не избегает этого слова, — уже увезли. Только следы во дворе остались. Всякие случайные мелочи… туфли, вот помню, точно лежали… Вернее, одна из них, где вторая была — не знаю… Запчасти ещё какие-то, колёсики от часов, браслет… мобилка разбитая. Блестящая ерунда ещё — то ли с платья, то ли с украшений. И ещё пятна, пятна везде. Как лужи после дождя. Только это совсем не дождь был, ты же понимаешь.
— Понимаю, — тихо отвечаю я, вздрагивая от такого простого, но очень меткого описания. Артур тут же замечает это.
— Не лезь в это, Полина, — снова предупреждает он. — Помнишь, что я тебе говорил? У нас не любят приезжих. А приезжих, которые мешаются в жизнь города — не любят ещё больше. А мусолить эту тему будут долго. И фонд памяти организуют, и специальную табличку на школу повесят, и доску на дом, где эта Виола жила. Ещё и улицу в честь неё назовут, — по лицу Артура проходит гримаса отвращения, и я в который раз задаюсь вопросом — почему он до сих пор здесь, среди порядков, которые вызывают в нем такое неприятие?
И ведь он говорит чистую правду — по поводу хайпа и истерии на трагедии. Я успела убедиться в этом накануне ночью, пока сидела в интернете. Выйдя на местные группы, которые смогла найти на Эмелькиной страничке, я листала их, иногда протирая глаза и брызгая в лицо водой — среди ночи мне начинало казаться, что я брежу. Но нет — виртуальная реальность меня не обманывала. Хотя, лучше бы я на самом деле бредила.
На первый взгляд народ глубоко и искренне скорбел. Городские паблики и группы были заполнены трагическими картинками со свечками, фотографиями Виолы в чёрной рамке, а некоторые даже успели скреативить и пририсовать ей нимб и крылышки, изобразив в виде ангела, упорхнувшего на небо. Под одним из таких коллажей развернулся спор на сотни комментариев, вызванный тем же вопросом, который вчера задавала Наташка — можно ли молиться за самоубийц и, тем более, изображать их в виде ангелов? Не понимая, откуда в местных людях, которые никогда не были набожны, взялось такое рвение к соблюдению церковных канонов, я с удивлением погрузилась в богословские проповеди от явившихся из недр интернета праведников, точно знавших, что есть свет, а что тьма. В полемику с ними вступали те, кто обвинял их в излишней жестокости — в основном женщины, чьи дети могли быть ровесниками Виолы, — всячески сочувствуя «деточке» и ее несчастной матери, у которой такое горе, такое горе.