— Нет, конечно, — в отличие от полного раскрыты карт Артуру, от Дениса правду я хочу попридержать. — Просто, как ты и советовал, присматриваюсь к людям. Мне здесь пожить ещё немного придётся. Так что, стараюсь понять и принять этот город уже изнутри.
— Ой, темнишь ты что-то — не ведётся на мои слова Денис. — Ну да ладно. Если чего надо — спрашивай. Я ж не Артуро, и не считаю, что язык мой враг мой. Наоборот мы должны делиться тем, что знаем и не быть жадными
— О, это точно, — не могу удержаться от ироничного смешка я, собираясь, наконец, назад на своё место, где меня ждёт Эмелька. — С тобой как раз лучше вовремя останавливаться и не задавать лишних вопросов. А то наговоришь такое, о чем и не хотелось бы знать — а потом живи с этим, как хочешь.
Он только довольно посмеивается, наслаждаясь чувством собственной значимости. Киваю ему в знак благодарности и иду к столику, за которым Эмель ерзает на месте, явно заскучав.
— Ой, теть Поль, наконец-то, — подтверждает мое впечатление она. — Я уже нудиться тут начала. Что, Денис заболтал совсем?
— Да есть такое, — здесь я не совсем честна, потому что сама забалтывала его. Но Эмельке пока не обязательно знать, о чем я говорила с предметом ее тайных воздыханий. Хоть бы они только не стали более явными. Наташка же меня натурально закопает под землю за то, что не только перетянула дочь на свою сторону, но еще и задурила голову всякими мальчиками.
— Ну, что, как дела у вас? — спрашиваю, чтобы перевести тему с Дениса на что-то более пространное. — Как дедушка? Получше себя чувствует?
— Уже лучше, — охотно делится со мной последними новостями Эмелька, пока я, разворачиваю макбук к себе и открываю список ее друзей. — Спина уже не болит, только радикулит прихватил — и это летом-то! Уже ходит по дому. Бабушка его шерстяным платком обвязала, а мы над ним смеёмся. Потому что он сам теперь как бабушка.
— Смеётесь? — с легкой укоризной перебиваю ее я. — Эмель, ну что ж вы так? Ему посочувствовать надо. Он же ради вас старался.
— Ну, не знаю, — сдвигает плечами Эмелька, явно не испытывающая сопереживания к больному дядь Боре. — Это ж надо додуматься — подстудиться в такую жару! — и в ее тоне и голосе явственно слышатся нотки Тамары Гордеевны. — Только наш дед на такое способен. Зато теперь сможет свою наливочку хлебать открыто, она ему боль облегчает.
Ладно, защитить честь дяди Бори у меня будет время, когда приду к ним в гости с лукошком обещанных ягод. А пока стараюсь убрать из головы все лишние мысли и углубляюсь в изучение странички Эмель и ленты ее новостей.
Вся лента ожидаемо окрашена в траурные тона. Все обсуждают вчерашние похороны, которые прошли в очень странной атмосфере. Оказывается, в город таки набежали приезжие репортеры, которых не пустили ни на кладбище, ни на прощальную церемонию. Не обошлось и без нескольких потасовок — горожане встали на защиту своих, и ни одному приезжему не удалось снять передачу или сунуть свой любопытный нос туда, куда их не просили. Да, пусть местные сами нехило спекулировали на трагедии (на следующую пятницу, спустя неделю после злосчастного выпускного, было назначено открытие поминальной стены; в одном из местных пабликов проводили конкурс на лучшие стихи памяти Виолы, все местечковые сообщества наводнили новые коллажи и саморисованные портреты, непременно в ангельском стиле) — но чужаков к своему горю, никто не подпустил.
Еще одно доказательство правильности слов Артура и Дэна о том, что общество здесь закрытое и живет по своим правилам, хоть и кажется на первый взгляд, что у него душа нараспашку.
Листаю дальше вниз, с удивлением замечая, что некоторые из трагических фото соседствуют с перепостами популярных мемов или стихов-пирожков, полных чёрного юмора, выглядящих не всегда уместно рядом со словами скорби. Иногда в ленте проскакивают селфи на фоне входа на кладбище — хорошо хоть не на фоне свежей могилы, замечаю я про себя. Похоже, согласно последним веяниям виртуального мира, в этом нет ничего такого — просто факт из жизни, трагичный или веселый. Само понятие неуместности съёмки в каких-либо местах уже давно ушло на задний план. И если среди фотографов давно считалось, что не бывает запретных поводов, и даже посреди страшной трагедии стоит оставаться бесстрастным и снимать, не поддаваясь эмоциям, то сейчас эти принципы перешли и к фото-аматорам, которым считается я человек, обладающий мобилкой с простейшей камерой в ней. А значит — каждый.
Вижу, что Эмель тоже наблюдает за этим парадом траурных фото без особого энтузиазма, периодически опуская глаза и пристально разглядывая остатки молочной пенки на стенках чашки, и решаю перейти уже конкретно к персоналиям.