— Да уж, забудешь такое… — фыркает Наташка, наконец, убирая компресс ото лба, а у меня, наоборот появляется желание схватить его и приложить к лицу. — Всем нам тогда нервы потрепала. Тебе, ма, если шлея под хвост попадёт, пиши пропало.
— Уж кто бы говорил, доча. Кто бы говорил, — по-доброму поддевает её, Тамара Гордеевна, отпуская мою руку, и я радуюсь этому, тут же убирая ее под стол и вытирая резко вспотевшие ладони о беспечный халатик в вишенку.
— Но нет, бог миловал, — продолжает Тамара Гордеевна, и взгляд ее теплеет, как всегда бывает при упоминании человека, которого искренне любишь и которым гордишься. — Артурка в нашу породу пошёл, в гордеевскую. Не характер — кремень! Сказал — как отрезал, и так с малых лет было, верно, Наташ? Хоть с ним у нас хозяин в доме появился, не все ж на деда Гордея полагаться в сложных делах-то? Тем более не молодеет он, хоть и не сдает, до последнего держится.
— Да уж… По жопе бы ему дать, твоему Артурке, — ворчит Наташка, и я понимаю, что это первый раз, когда она называет брата при мне по имени. До этого он для неё был вечный «малой», а ещё безликое упоминание в виде «опять машины нет» и «с чего бы мне на такси разъезжать, когда меня забрать могут». Внутри снова начинает шевелиться неприятное чувство досады из-за такого, пусть родственного, но все-таки, потребительского отношения. Об этом очень вскользь, не называя вещи своими именами, говорил Артур, в это я очень не хотела верить и не верю до последнего.
Ладно, пусть у Наташки с братом временные размолвки, пусть даже Эмель, подражая взрослым, позволяет себе пренебрежительно высказываться о его увлечениях. Это ещё ничего не значит.
Зато Тамара Гордеевна его поддерживает и по-настоящему любит, как и каждого из своих детей.
В этом я продолжаю убеждаться, прислушиваясь к их разговору с Наташкой:
— Да нет же, ма, это уже ни в какие рамки! Не знаю, что там у него творится, но это прям беспредел какой-то! Что это за новые игры в молчанку? Не дозвонишься к нему, то отключён телефон, то трубку не берет!
— Тихо, тихо, Наташа. Не надо все эти дрязги сюда выносить. Я тебя тоже знаю, ты как начнёшь наседать — так на край света сбежать хочется. Оставь брата в покое. Видели его и на работе в эти дни, и соседи по квартире, я узнавала. Он парень взрослый, может у него своя жизнь какая там. Вспомни, и раньше такое бывало — перебесится и остынет. Ты тоже хороша — стоило ему пару раз отказать, так ты взъелась на него, как муха в сенокос. Вот такие они, дети, Полиночка, — извиняюще улыбается Тамара Гордеевна. — Что хотела — то и получила. Хотела, чтобы они в мой род пошли, вот порода наша и играет. Если взбеленятся — попробуй помири. Горячие все, страсть, никто первым мириться не пойдёт.
— Даже если придёт — я ему этих выбрыков не забуду! — категорично прерывает мать Наташка, в то время, как за ее спиной появляется возвратившаяся от Бориса Олеговича Эмель и, конфузясь, пожимает плечами. Видимо, конфликт между братом и сестрой давний, затянувшийся, и сейчас он вспыхнул с новой силой. А из-за кого это могло выйти, я не буду думать, потому что моя голова, и без того налившаяся напряжением, просто-напросто взорвется.
— Полиночка, это ж ты как вернусь, не видела ещё Артурку нашего? — желая перевести разговор в мирное русло, спрашивает Тамара Гордеевна. — Как же так вышло, вот это упущение…
О, отлично, сегодня они все вместе, наконец, вспомнили об этом — сначала Эмель, а потом и ее бабушка. Может, Борис Олегович тоже что-то скажет, почему бы и нет. Мало мне ощущения медленного подгорания на пыточном огне — его можно ещё усугубить.
Словно в насмешку надо мной, Тамара Гордеевна, сама того не подозревая, делает именно это:
— Но, думаю, это дело поправимое — ты ж не последний день у нас, верно? Так что свидитесь ещё. Вот забавно будет — ты его, сорванца, ни за что не признаешь, зуб даю! Я-то помню, сколько он вам с Наташенькой хлопот доставил, когда вы с ним нянчились. Такой хулиган был в младенчестве, сорвиголова настоящий! И побрякушки ваши раскидывал, и одежду портил, и пакости всякие делал. В Наташенькиных кавалеров игрушечными пульками стрелялся, — смеётся она грудным, сочным смехом. — А сейчас такой серьёзный стал. С утра до ночи в работе — шутка ли такое дело на нем! Сам-один смог так раскрутиться!