Как же тогда чуткая и понимающая Тамара Гордеевна может быть против этого? Против того, что делает ее сына счастливым?
Эти мысли так увлекают меня, что я даже перестаю волноваться, что могу выдать себя неосторожно брошенным словом. И, следом за Вэлом, возвратившимся к столу вместе с Эмелькой и водрузившим на стол огромную миску с варениками, к которой Наташка, явно утомленная разговорами о брате, тут же подаёт сливки и сахар, заинтересованно спрашиваю:
— Так а в чем проблема была, с теннисом? Там девочек много, это же вам не футбол. Нечего переживать было, Тамара Гордеевна.
— Да куда там — нечего! — продолжает она тоном, совсем непохожим на ее обычную доброжелательную манеру. — Проблема же не в том была, что девчонок рядом не было, Полиночка. Хотя, если и были, то кот наплакал, все в основном на танцы пошли. А в том, что он, как последний разряд свой получил, взял да и удумал…
— А-а! А-а-а!! — неожиданно кричит дизайнер, сгоряча сунувший в рот целый вареник, и теперь судорожно выплевывающий куски горячего теста прямо себе на колени. Вишнёвый сок, которым он обжегся, стекает у него по подбородку красными струйками и делает похожим на людоеда.
Вэл страдает — поддавшись инстинктам и неэстетически выплюнув горячую еду, он разрушил свой надменно-байронический образ и теперь терпит громкий хохот Наташки, обеспокоенные охи-вздохи Тамары Гордеевны, которая подаёт Эмельке вафельное полотенце, чтобы он вытерся, и новый сердитый стук в стенку, на который Эмель возмущённо кричит:
— Да слышим, слышим, деда! — и уже тише, раздраженно добавляет: — Вот достал, нервный какой…
Разговор поворачивает в прежнее русло только когда Вэл, рассыпаясь в извинениях, очень сконфуженный, возвращается к столу из ванной, куда ходил смывать следы позора, явно ориентируясь в этой квартире лучше меня. Мне же за это время пришлось вытерпеть новую порцию сочувствующих взглядов от Эмель, подколки Наташки: «Стоило так убиваться из-за этого чучела, найди себе нормального мужика!» и шиканье Тамара Гордеевны, которая относится к Вэлу как непутевому, но необычному ребёнку, к счастью, не похожему на ее ладных и хозяйственных детей.
В голову вдруг закрывается мысль о том что, может, и ко мне она относится так же — тепло, с любовью, но и с какой-то жалостью в стиле «Вот мои-то так никогда не поступят».
Мне не нравится это ощущение сползающих с носа розовых очков, не нравится мой острый интерес к теме Артура, разговоров о котором я поначалу избегала, теперь же, наоборот, хочу узнать побольше. И я злюсь на Вэла, который, заняв своё место за столом, привлекает к себе общее внимание, обучаясь есть эти самые вареники с фигурной лепкой и вишнями.
— Вот же дурень ты, Валька, ну кто так ест? Ну куда ты его целиком в рот суёшь? Их же надкусывать надо аккуратно, и сок в себя втягивать, помаленьку, вот та-ак! — обучает дизайнера Наташка, тоже проникаясь к нему жалостью, пока Тамара Гордеевна продолжает, подстрекаемая моими вопросами, которых я уже ни капли не боюсь и не стесняюсь.
— А когда Артур бросил спорт? После того, как на взрослый разряд сдал? — упрямо сворачиваю я разговор в нужное мне русло.
— Вот как раз после этого, Полиночка, и бросил. Классе в восьмом. Мы так все вздохнули гуртом. Хоть учиться опять стал, а то совсем же не интересна школа ему была. Я все ожидала, что с девочками встречаться начнёт, но… Как-то не знаю, то ли скрывал он, то ли еще чего. Зато как школу закончил, сразу нам соседи и доложили — ходит, мол, ваш Артурка тут с одной… Да как ходит — по всем темным подворотням с ней таскается, скоро милиция их за такое поведение заберёт. Вот мы и устроили ему разбор полетов, чтобы все по приличиям сделал. Что мы, бандиты какие-то, чтоб от нас девочку прятать… Тем более, мы и так все знали, наша разведка работает лучше всех, — с нежностью потрепав внучку по кудрявым волосам, Тамара Гордеевна придвигает к себе соусник со сливками, а я все пытаюсь не выдать своих настоящих эмоций. И это уже совсем не смущение от разговоров об Артуре, а возмущение подобной бестактностью, в которой не видит ничего страшного даже очень деликатная и милая Эмель. — В общем, в семнадцать таки привёл, привёл первую. Дождалась душа материнская.