— Да не дождалась, ты ж его заставила, — уточняет Наташка, подобревшая после вареников, и параллельно снова показывающая Вэлу, как надо втягивать в себя вишнёвый сок. — А так бы и нычковались себе по кустам. Девка, бедная, сама уже ждала, когда он ее в семью приведёт, а он все никак и никак.
— А зачем в семью обязательно, Наташ? — спрашиваю ее недоуменно, все ещё не притрагиваясь к завтраку. — Это же подростковые увлечения, они могут быстро вспыхнуть и погаснуть. А потом объясняй родным, что у вас там происходит, встречаетесь вы или нет, и другие дурацкие вопросы. Только головная боль лишняя. Я бы сама никого никуда не приводила, пока не убедилась бы, что это не просто гормональный заскок.
— О! Ещё одна! — обличительно всплескивает руками Наташка. — Ты мне это — детей не порти! — показывает она взглядом на Эмельку, не нарушившую семерых традиций и тут же представившую Дениса, как своего парня. — Что значит «гормональный заскок»! Как за жопу по подворотням хватать и под майку лазить, так ум есть, а как ответственность за отношения на себя взять — так резко заскок!
— Ну, ну, Наташенька, не горячись, — успокаивает ее Тамара Гордеевна. — Вспомни, Артурка с этой девочкой таки разошёлся скоро. Да я и рада была. Не ровня она ему. Какая-то пугливая, глупенькая, двух слов не свяжет. Хоть и хорошенькая. Но не вписалась она в наш круг, не вписалась.
— Да, мы ее обо всем-обо всем расспросили! — подтверждает Эмелька. — И где выросла, и что любит, и на кого учится, я ее заставляла мне с домашкой помогать — ну, чтобы понять, умная она или дурочка. Так дурочкой оказалась. Математику мне неправильно порешала, а потом вдруг дядю взяла и бросила.
Чувствую, что несмотря на то, что каждый раз при упоминании Артура внутри что-то болезненно и остро сжимается, я очень хорошо понимаю эту девочку. Я бы и сама сбежала от всей этой экзаменовки и пристального разглядывания меня в лупу, даже несмотря на самые искренние чувства.
Это сейчас я могла бы дать отпор…
Стоп, Полина, стоп! Что-то ты не туда свернула. Речь о прошлом, а никак не о настоящем и не о «сейчас».
— Потом вроде ещё кто-то был, нет? — спрашивает у Эмельки Тамара Гордеевна, увлечённая рассказом о сыне.
— Да была ещё одна, Оксана! Не помнишь, что ли, ба? — удивлённо отзывается та. — Но она такая вредная оказалась, с уроками мне не помогала, ещё и жадина. Теть Поль, вот ты мне свою косметику давала, когда мы у тебя гостях были, в классе с подружками мы всегда делимся, и я малым уступаю, вот если Радмилке захочется накраситься. А эта Оксана, — даже имя девушки Эмель произносит въедливо, — всегда кричала, как резаная, если я в ее косметичку лазила. Жалко, что ли…
— Да, Оксана получше была, получше, — подтверждает Тамара Гордеевна и я удивляюсь — о, раз запомнила имя, значит, эта пассия прошла «экзаменовку». — И мы ее одобряли… почти. Красивая девка была, видная, как манекенщица…
— Модель, ба! — тут же поправляет ее Эмелька.
— Да, модель, — соглашается Тамара Гордеевна. — Но капризная — страх! То ей не то и это не это. Не могла принять, что сына работает с утра до ночи. А как ещё мужику по-другому, верно, доча? — переспрашивает она у Наташки, которая, картинно вздыхая, возводит глаза к небу и пожимает плечами, как бы говоря — ну все, мать села на своего любимого конька и завела разговоры об обожаемом сыночке, так что это не закончится никогда.
— Мужик — он хозяин в доме и кормилец, слышишь, Валенька, — обращается Тамара Гордеевна к дизайнеру, который сидит, по-прежнему обиженно пыхтя, и только шумно дышит. По всему видно, что он обжег язык и говорить ему теперь трудно, что не может меня не радовать. То, что я слышу, заставляет меня закипать помимо воли, так что я рада, что Вэл не вмешивается.
Кажется, я все больше и больше понимаю желание Артура отделить себя от семьи любым способом, пусть даже противоречащим логике и здравому смыслу. И дело тут не во временных трудностях и размолвках, как с Наташкой. А во вполне естественном желании остаться собой, просто человеком, в то время как самые родные люди упорно стараются тебя обезличить и поглотить, сделать частью себя. Не самое приятное чувство, даже несмотря на то, что делается это исключительно с любовью и обожанием.
— … ему ж семью надо обеспечивать, что это за мужик такой, у которого женщина ещё и работать должна. И о матери и о сёстрах не забывать. Жён может быть хоть с десяток, а мать и сёстры — одни, на всю жизнь, они поперед всех авторитетов, — с такой же рассудительностью продолжает Тамара Гордеевна. И ничего не меняется в ее голосе и манерах, в ее тёплой, приятной улыбке. Почему тогда мне начинает казаться, что городит она несусветную чушь и ее слова вызывают еле сдерживаемое раздражение?