Опускаю глаза, стараясь успокоиться, отвлечься на завтрак, и беру из своей тарелки свежий вареник, на который заботливая Эмелька уже сбрызнула сметаной. И, несмотря на то, что это моя самая ностальгическая, любимая с детства еда, совсем не чувствую вкуса — ни вишневого сока, который автоматически, не то что Вэл, непривыкший к народной кухне, втягиваю в себя, ни мягкости теста, ничего. Как всегда в моменты, когда внутри у меня что-то переламывается, всё вокруг кажется пресным и бесцветным. Только гнев бьется-шумит внутри пульсирующим сгустком. Гнев, смешанный с горечью разочарования.
Я все ещё не могу перечеркнуть свои мысли и убеждения по поводу семьи Наташки, по поводу дружного клана Никишиных, которые стоят друг за друга стеной, искренне любят, поддерживают, не дают в обиду и… возможности быть собой, быть самому по себе, даже если очень сильно хочется. Не дают уйти, оторваться, чтобы узнать жизнь самостоятельно, а потом вернуться — но по доброй воле.
Что там говорил Артур во время нашего последнего разговора? Семья — это не только обязаловка. Семья — это когда все по желанию, и так, как нравится каждому.
Внезапно мне становится очень стыдно за то, что я наговорила ему тогда, как заняла позицию умудрённой матроны, ещё и тыкала в глаза возрастом, в стиле «Ничего ты, наивный мальчик, не понимаешь». Одно теперь я понимаю абсолютно точно — если кого и можно назвать наивным в сложившейся ситуации, то не его, а меня.
Меня, решившую, что во всем на свете права только на основании своего старшинства и того, что знаю родных Артура на десяток лет дольше.
Дольше — но вот лучше ли?
Никогда не думайте, что знаете кого-то слишком хорошо. Самые удивительные и не всегда приятные сюрпризы часто преподносят те, в ком вы и не думали сомневаться.
— Да приложи, приложи лёд к языку, не бойся, не подавишься! — отвлекает меня от размышлений Наташкин голос. Отгоняя от себя оцепенение, пытаюсь понять, что происходит — и вижу, что Никишины, как всегда, гуртом, лечат дизайнера, который мученически ноет и отталкивает от себя Эмель, подсовывающую ему лоток из морозилки с застывшими в нем кубиками льда.
— А мы девочкам сейчас позвоним, Радмиле и Златочке, пускай принесут Вале мороженого, — улыбается Тамара Гордеевна, и вокруг ее глаз привычно залегают уютные лучики-морщинки, вот только сейчас я чувствую себя отделенной от тепла, исходящего от них, тепла, которое всегда грело меня в их доме.
Я как будто временно в вакууме, в каком-то пустом пузыре, перекрывающем все звуки, ощущения и запахи. Будто искреннее, почти дочернее восхищение этой семьей надломилось, треснуло, и сейчас балансирует, готовое рассыпаться, как конструкция, в которой снесли самый главный элемент. И элемент этот — право оставаться собой, совершать свои собственные выборы, делать ошибки, и открываться людям ровно так, как ты посчитаешь нужным. Принадлежать только себе и быть свободным. А если и делить с кем-то жизнь, секреты и тайны, провалы и успехи — то только по доброй воле, отнимать которую не может никто. Ни родители, ни дети, ни жены, ни мужья, ни босс, ни царь, ни божество любой из вселенных.
Никишины вокруг меня продолжат шумно выяснять, какое мороженое стоит купить Валеньке, а, чувствуя, что хочу отдохнуть от этой суеты, встаю из-за стола, поблагодарив за угощение и, сославшись на то, что хочу увидеть дядю Борю, ухожу из кухни.
Вслед мне несутся взволнованные расспросы, но я только молча машу головой и делаю успокаивающийся жест рукой, мол все в порядке. Показываю им, чтобы сидели и дальше, а мне просто… надо проветриться.
— Полиночка, может приляжешь? Разморило, видать, после еды?
Тамара Гордеевна, как всегда, очень добрая и понимающая, вот только почему же она не понимает, что любовь без права на выбор разрушает — особенно если это такое слепое и мощное чувство, как материнская привязанность.
— Полька, куда ты, не доела ж! Вот схлопочешь гастрит себе со своими выбрыками! У самой вечно шаром покати, так хоть у нас отъешься!
Наташка, искренне заботится обо мне — она вообще все делает очень искренне и от души. И ревнует меня к Эмельке, и переживает о моем здоровье и личной жизни, и привлекает к своим делам, не спрашивая, хочу ли я этого, нужно ли это мне. Так же не привыкла спрашивать она и Артура — чего он хочет, что ему нужно. Он просто должен ей по праву младшего брата. Хотя… какое там право — у него есть только обязанности. Обязанность помогать ей транспортом, быть личным водителем, а ещё — вносить свою лепту в то, чтобы она ни в чем не нуждалась, потому что какой мужик позволит, чтобы женщины в его семье работали.