Артур, вообще, особо не заморачивался обустройством своего жилья и купил только то, чего там не хватало. Так здесь получилась очень разношерстная обстановка, от которой Вэл пришёл бы в ужас и попытался привести ее к одному стилю — но даже у него этого не вышло бы. Слишком большой винегрет получился: современный шкаф-купе с огромными зеркалами в пол, а рядом — кресла и журнальный столик 80-х годов, полки для всякой всячины в скандинавском стиле — оказывается, их сбил Артур, когда понадобилось куда-то складывать всякую мелочь, — отсутствие ванны, зато отличный душ (прекрасно помню, как он говорил: «Не люблю ванну, слишком расслабляет») новая современная плита на кухне — и гарнитур, которому лет тридцать минимум. Вот такая картинка, собранная из самых разных пазлов, из-за которой Артур поначалу смущался и пытался извиниться. Но я постаралась быстрее закрыть ему рот — в прямом смысле, ладонью. Мне все равно, что здесь нет и следов дизайнерских изысков, я полюбила это место просто потому, что оно — его. И как нельзя больше показывает его характер — трудоголика, который обеспечил себе простейшие удобства и приходил только заночевать.
— А когда ты переехал? — спрашиваю его, опираясь на подоконник широко открытого окна — слишком свежий для июльской ночи ветер приятно охлаждает тело, на которое не хочу набрасывать даже легкое покрывало. Мне нравится чувствовать всё обнаженной кожей — вокруг кромешная темнота, которая только обостряет ощущения.
— Три года назад, — в темноте вспыхивает огонёк, и Артур подносит зажигалку к моей сигарете — одной из последних, которые я стырила у Дениса. — Тогда ещё через стенку жил барыга, и все наркоманы с района ходили к нему. Иногда они путали подъезд и заходили ко мне. Это был прямо парад очень странных чуваков, Полина. Ты бы заценила.
— О да, — смеюсь, выпуская облачко дыма в темень за окном. Звёзд на небе тоже не видно, его затянули густые чёрные облака — вот-вот пойдёт дождь, я по запаху слышу его первые капли. Курить в темноте очень странно. Но прикольно. Когда почти не видишь дым, сложно сконцентрироваться на ощущениях — уж слишком они взаимосвязаны.
— Это как раз моя клиентура, — продолжаю я, сбивая столбик пепла за окно — и снова не вижу, как он падает. — Не знаю, Артур. Я люблю маргиналов. За каждым из них скрывается какая-то история, которую в книгах не прочитаешь, и не во всяком артхаусе увидишь. Человек — это прежде всего истории, которые с ним происходят. И часто самыми интересными они оказываются совсем не у лощёного мидл-класса. Смешно, да? Я же сама как раз его часть, а в той среде, которую снимаю, и недели не продержалась бы, меня бы просто прибили и закопали где-нибудь под деревом. Но у каждой истории должен быть свой рассказчик. Вот это как бы я и есть. Как-то так… — немного смущаясь, пожимаю плечами, и темнота надежно скрадывает этот жест. Рассказать о том, что я чувствую, когда делаю фото, и зачем я это делаю, для меня едва ли не интимнее рассказов о своих личных секретах.
Мы с Артуром очень откровенны сегодня, и говорим друг другу все, что думаем, совершенно без фильтров — это пьянит, и открываться хочется все больше и больше. Невозможно не понять друг друга, когда знаешь самое важное правило: ты — это ты, со своими привычками и вкусами. И все, что в тебе есть — абсолютно прекрасно.
— Тогда тебе бы точно было, где развернуться, Полин, — беззаботно отзывается Артур и вдруг добавляет: — А потом его грохнули, ну, прямо там, за стеной.
— Кого грохнули?
— Барыгу. Что-то не поделил с теми, кто крышует другие районы.
Озадачено хмурюсь от такой, на самом деле, очень типичной развязки истории, в который раз вспоминая, что Черемушки — самый первый по криминалу и гоп-стопу район. Был и всегда будет.
Артур, рассеянно поглаживающий меня по спине, тут же чувствует это напряжение, кладёт руки мне на плечи и начинает разминать их уверенными плавными движениями. Ох, какие же у него руки. Откидываюсь назад и трусь о них волосами, как кошка. Как мило и смешно, все эти нежности-безмятежности. И пофигу, что внизу, на нижних этажах уже битый час идут пьяные семейные разборки. Сейчас их очередь. Когда незадолго до этого очень шумели мы, невидимые друзья-алкоголики даже притихли, а потом разухабистый женский голос взял и выкрикнул, так, чтобы это услышали все этажи: «О как! Понял! Могут люди! А ты так можешь? А нихера не можешь, потому шо ты — чмо!» И обиженный мужской все пытался ее переубедить: «Да я шо? Я хоть щас! Да я тебе… Я… знаешь, какой! Вон у Раиски спроси!»