— Нет, Ниночка, нет. Не застала ее, одна я здесь. Но совсем недавно ушла, блядина эта. На кухне еще от еды запахи не выветрились. Кофеи распивали тут, видно, недавно совсем вышли. Хотя соседка наша полоумная говорит, что девка весь вечер была и сейчас здесь. Говорит, чует ее — она на неё, значит, колдует через стенку. Порчу на кота и на цветы наслала — кот не ест, а цветы усохли, — Тамара Гордеевна смеётся звучным раскатистым смехом, а я, наконец, могу вдохнуть — кажется, она поверила, что я ушла.
Значит, не будет меня искать.
Я не так боюсь возможности встречи с ней — в конце концов, я давно привыкла себя защищать, — как невозможности просчитать ее действия. Я действительно не знаю, что она сделает, обнаружив меня — горько разрыдается от того, что я подстроила ей такую подлянку, начнёт просить оставить ее сына в покое, или возьмёт кухонное полотенце, набросит мне на голову и попытается задушить. А, может, ей даже полотенца не понадобится, и она сделает это голыми руками, с большим удовольствием.
— Да-да, соседка ж видела ее, ещё вчера, — продолжает разговор Тамара Гордеевна, отходя от окна и вновь прохаживаясь по комнате, пропадая на несколько секунд из поля зрения. — Да такая, говорит, стервозина, сразу видно. Вроде безобидная с виду, а глаза как у змеи, всю натуру выдают. Девка эта сначала в дом к ней все просилась, сама ж войти не может — ведьму первый раз по приглашению впустить надо. А потом, говорит, рассердилась так, что Петровна ее не пустила, такую бурю с молниями наслала в ночь, что жуть сплошная. Да. Да, Ниночка. А ты не смейся, на смейся, доча. В каждой сказке только доля сказки. А вот кто его знает. Может это ее рук дело все, что сына от семьи опять отвернулся. Может и поделала что-то, нам ли не знать, на что бабы ради своего готовы. Я тебе рассказывала как у нас девки колдовали да заговоры делали. И как у меня одна такая счастье забрала, не дала своему мужику ко мне из семьи уйти. Да, да, доча. Заговор на крови, он, знаешь, почище всяких штампов и росписей в загсе будет. Если только привязала к себе этим — считай в рабство мужика взяла. Ну, да ничего. Мы чужого не берём, но и своего не отдадим. Если надо спасать Артурку — спасём, вытащим. На то мы и родня. А если заговор какой наложили на него — так отмолим, я у нас на хуторе одну хорошую бабку знаю. Любой сглаз и порчу как рукой снимает. Да, доча. Да что ты! Я сто раз это говорила. Вот так вы мать слушаете, в одно ухо влетает, в другое вылетает. А что, тебе тоже надо? Да ты что?! — после короткой паузы восклицает Тамара Гордеевна. — Мужу Маришкиному? Что, загулял таки? К бывшей таскается? Ох, подлец… Ну, подлец. А точно ходит? Потому что бабка эта может такой крепкий отворот сделать, что если не было измены, то и от жены отвернёт. Да, узнай-разведай лучше, доча. Чтоб наверняка было. Может, и неправда это все. А если так оно и есть — ну что ж тогда, будем спасать Мариночке семью. На то мы и родня, милая. На то и родня, чтоб всегда друг за друга горой.
В этот самый момент факт того, что из родни у меня почти никого не осталось, и постоять за меня в случае чего будет совершенно некому, кажется мне едва ли не самым большим счастьем в жизни.
— Ну все, все, Ниночка. Да, поняла тебя, моя хорошая. Все узнай и будем что-то решать, гуртом. Спасём тебе и дочку, и брак ее, и Артурку нашего. Договорились, милая. И тебе того же. Поцелуй своих от меня. До скорых, доча. До скорых.
Разговор заканчивается, в комнате опять воцаряется тишина и мне снова страшно даже дышать, чтобы не привлечь к себе внимания Тамары Гордеевны. Пусть уходит. Пусть уходит, сделав свои выводы, приняв свои решения. Я до сих пор не могу понять, зачем она пришла — ведь могла же столкнуться с Артуром, который очень бы удивился увидев, что мать открывает двери своим ключом. А может… Может, она точно знала, что сын в такое время на работе и пришла просто… Просто, чтобы… Что? Побыть в его квартире, пока его нет и он об этом не узнает?
От этой мысли я вздрагиваю — вся эта любовь и привязанность начинает казаться мне слегка нездоровой. Как будто к материнской любви и ревности примешивается ещё какая-то неосознаваемая, типично женская, а вместе с ней — и боязнь потерять того, кто воплощает для неё образ рыцаря, идеального мужчины, который побесится-побесится, да и вернётся к ней, потому что никто не будет любить его так сильно, так преданно. Да и вообще, мать с сёстрами — поперед любых баб, которых может сколько угодно быть.