Наконец, добравшись к своему столику, вижу картину маслом — торчащие из двойной розетки зарядки для батареи камеры и макбука, полуоткрытую сумку, телефон, лежащий экраном вниз (мое бережное отношение к любой оптике распространяется даже на камеры мобильных) — все ровно так, как я оставила. Совсем не похоже, чтобы кто-то шарил по моим вещам.
Без слов, не имея даже сил возмущаться, снимаю аккумулятор с заряда, вставляю в камеру, с глупой надеждой ощупывая слот для карты памяти — а вдруг на месте, а вдруг случилось чудо? Точно с такой же идиллической верой я по сто раз проверяла сумку, когда уже точно было понятно, что кошелёк или документы потеряны, или пересматривала «Титаник», с тайной мыслью, что, может, в этот раз Ди Каприо не утонет.
Но он тонул, ключи сами по себе не возникали из воздуха, и карта памяти в камере, конечно же, из ниоткуда не материализовалась.
А я… Я просто не знаю, что мне делать сейчас.
— Я не мог! Я не мог ее потерять! — возглас Вэла выводит меня из прострации, и, опустив взгляд, вижу его голову, торчащую из-под стола. Кажется, он, в отличие от меня, все еще надеется отыскать пропажу. — Да я тебе отвечаю, я куда-то ее положил! В порядок! Просто не помню, куда! Я не мог взять этот хуев макбук, чтобы из него что-то болталось! У меня от этого глаз дергается, ты знаешь, я ненавижу торчащие провода и другую кустарщину! Это нарушает гармонию! Это плевок в целостность образа!
— Вот как, Вэл, — говорю очень тихо, едва слыша себя. — Мои вещи посеял ты, а макбук, значит, хуев и вообще, это он виноват. Что ты его взял без моего разрешения.
— Полинка! Полинка! Ты, короче, это… Пей! — снова раздаётся голос Дениса, и уже его рука, а не Сережкина, протягивает мне новый стакан, наполненный больше половины.
Без слов выпиваю то, что он мне предлагает, практически не чувствуя ни вкуса, ни крепости. Время вокруг меня как будто остановилось. Мне все равно, что будет дальше, как мы будем выкручиваться из положения, что скажем людям, которые, дружным потоком хлынули на улицу разогреваться напитками от спонсоров и уже занимают очередь в фотозону. Устало опустившись на стул я закуриваю прямо в кофейне, и пофиг, что здесь зона для некурящих. Ну, пусть меня оштрафуют. Это будем самое меньшее из тех неприятностей, которые мне предстоит разгребать — а у меня совсем нет сил на это. Ни бороться, ни протестовать, ни защищать себя — не могу и не хочу.
Меня как будто выключили и перевели в автоматический режим — какие-то элементарные действия все еще выполняются, но сознательности при этом — ноль.
Вэл и Денис, в надежде поправить ситуацию, снова отбегают к своему месту через весь зал — я даже не знаю зачем. Может, хотят каким-то еще одним эпическим видео заткнуть дыру в ивенте — понятное дело, что фотографировать в таком состоянии я не способна. Единственное, о чем, я могу думать сейчас — это о том, сколько своих работ я потеряла.
Вероятнее всего, эта карта так и сгинет здесь, у всех под ногами. Ее просто не заметят и затопчут. С еще одной глубокой затяжкой уверенность в том, что она вместе с переходником вывалилась на пол, пока Вэл носился с моим компьютером по залу, начинает переполнять меня до краев. Может, ее так никто и не найдёт. Может, просто заваляется как какая-то непонятная штуковина и, даже если кто-то обратит внимание и возьмёт её в руки, то выбросит в ближайшую мусорку, как абсолютно бесполезную находку. И даже, если поймёт, что это такое и захочет просмотреть — она не запустится и не откроет фото. Это вполне возможно после того, как по ней ходили и топтались.
А вот на маке осталась какая-то часть скопированных фотографий. Хоть что-то сохранилось. Чувствуя себя киборгом, который после аварийного отключения возвращается к работе, включив дополнительный источник питания, я приподнимаю голову и встаю с места, слегка пошатываясь. Неужели Сережкин коньяк все-таки оказал действие и ударил мне в ноги? А и пофиг. Сейчас на все пофиг, кроме того, что я должна узнать, что успело сохраниться, просмотреть хотя бы миниатюры на рабочем столе, хоть я и понимаю, что многие из них — совсем не для посторонних глаз.
Я просто должна это сделать, чтобы не сойти с ума.
Автоматически, ни медленно, ни быстро, продвигаюсь сквозь поредевшую толпу назад, к месту Дениса у самой сцены, и краем глаза ловлю картинки происходящего вокруг — дайджест с какими-то расслабляющими миксами, который в перерыве транслируется на уличнос экране, клуб гран-дам нашего города, прикупивших себе еще по стаканчику латте — осталась даже Вера, все еще продолжающая жарко дискутировать с подругами, размахивая руками. Наташка, показывающая мне большой палец руки, «во с присыпочкой», означающее, что пусть она и не ожидала от нас с Вэлом чего-то человеческого, тем не менее, мероприятие ей очен понравилось. Эмелька… На секунду останавливаюсь, понимая, что она, как и все связанное с Артуром, цепляет меня не меньше пропажи моих работ, и по ее лицу пытаюсь понять, что она сейчас чувствует и в каком состоянии находится. Скрестив руки на груди, нахмуренная, она стоит далеко от матери, всем своим видом выражая замкнутость и нежелание общаться — тем удивительнее мне видеть рядом с ней Кристину, склонившуюся к ее уху и что-то тихо шепчущую — картина это до такой степени непривычная, что заставляет меня остановиться.