— Так сфоткать это дело можно? Вы не против?
— Да фотографируй, если хочешь. Вэлу только приятно будет, даже если сделаешь полную копию. Он все равно считает, что его фирменный стиль никто не в состоянии подделать. И многие с ним согласны.
— Ну да, ну да. Стиль, — повторяет за мной Кристина, быстро щёлкая на камеру смартфона Антошку, как настоящую звезду. — А прикольно смотрится — черепа, банки-жестянки. Можно подумать, что это сатанинский алтарь какой-то, — добавляет она, прекращая фотографировать, но не спеша прятать смартфон обратно в карман. — Серьезно, Полина Александровна. Вы что, сатанистка?
Вот те на. Вот и вывод прогрессивной и развитой молодой блогерши — один в один она повторяет слова Наташки, чьи взгляды, уверена, она считает давно устаревшими.
Не могу сдержаться и громко смеюсь над таким предположением.
— Конечно же, Кристина, так и есть! Вот ты меня и рассекретила! Только этим и занимаюсь — заговорами, наговорами и проклятиями. А еще — пью кровь невинных младенцев и бегаю голой под Луной на промзоне. Иначе, как бы мне удалось быстро освоиться тут, еще и привлечь так много людей на сегодняшнюю акцию? Только колдовство и князь тьмы! Он, кстати, будет мне благодарен за сегодняшнее. Я привела ему целую толпу новых адептов.
Продолжая посмеиваться, снова доливаю себе виски в стакан. Ох, быстрее бы мы с ней закончили. Мое полутрезвое терпение себя практически исчерпало.
— Ясно. Все с вами понятно, Полина Александровна, — Крис с довольной улыбкой садится на предложенное ей место и, убрав, телефон, добавляет что-то совершенно несусветное. — Что ж, вы сами признались, никто вас за язык не тянул.
— Только не говори, что ты как и все в этом городе, веришь в проклятия и заговоры, — чувствуя приятное тепло, разливающееся внутри от нескольких глотков виски, снимаю закипевший чайник с подставки и заливаю горячей водой два пакетика в чашках.
— Не важно, во что верю я. Важно, во что верят люди.
— Угу, да. Конечно, люди. На мнение которых тебе абсолютно плевать. Что они могут понимать, ограниченные людишки. Ты же у нас самая умная, только твоё мнение имеет значение.
— Как вы точно сказали, Полина Александровна. Только обо мне или о себе? Ведь вы тоже считаете себя умнее других и позволяете себе то, чего остальные делать не могут, — сарказм от ее замечания перекрывает жест, которым Крис придвигает к себе чашку, и как-то осторожно, с детской беззащитностью накрывает ее ладонями, грея их о стекло. И я в очередной раз думаю — какой бы была эта девочка, по сути, едва успевший повзрослеть ребенок, если бы ее жизнь сложилась по-другому? Если бы ее любили и не обделяли вниманием с самого детства? Могла бы она давать любовь в ответ, или эта ее глубокая пустота внутри — врожденная и на всю жизнь?
— Еще немного, Крис, и я подумаю, что ты решила со мной задружить, — поднимая ладонь над паром, исходящим от моей чашки, я поигрываю пальцами с дымом, извивающимся в причудливые узоры. — Иначе, с чего бы ты так настойчиво подчеркиваешь сходство между нами?
— Не знаю, Полина Александровна. Может, мы и в самом деле с вами похожи — только я отличие от вас не такая эгоистка. И не думаю, что вправе вмешиваться и менять жизнь людей, сделав охуительно тупые выводы об их отношениях и возомнив себя полицией нравов.
— Это ты-то не вправе вмешиваться? — теперь я хохочу, уже не сдерживаясь. — После всех тех показательных акций порки у тебя в паблике?
— Это было нужно не мне. Это было нужно тем, кто пострадал. Бумеранг всегда возвращается. И общественное осуждение — как раз то, что нужно было, чтобы показать, что за все своим поступки придётся платить. Рано или поздно. Даже если твоя жертва сейчас беззащитна и не может за себя постоять. Придет время и все изменится. Так что теперь эти моральные уроды подумают дважды, прежде чем кого-то гнобить и унижать ни за что ни про что.
Опять понеслась. Я уже успела понять, что со своего любимого конька Кристина не слезет, и ни малейшего сомнения в собственных поступках у нее никогда не возникнет.
Сейчас меня интересует только вопрос, который я не успела ей задать во время нашей съёмки.
— Послушай, Крис. Ну, месть местью, это ладно. Но неужели она больше привязанности? Неужели нельзя было простить и забыть — из-за симпати, например. Виола же была тебе небезразлична. Ты ее даже… любила как-то… по своему.
— И нихера не по-своему. Я просто ее любила, Полина Александровна. Вот так. Без всяких «но» и «по-своему». И она меня тоже.
Смысл выражения «моя челюсть упала на пол» я понимаю в ту же секунду, когда чувствую, как непроизвольно открываю рот — и не могу прикрыть его, замерев в гримасе нескрываемого удивления.