— То есть… Ты по-прежнему уверена, что то, что ты с ней делала — было спасением?
Не могу понять, что именно царапает меня в ее рассказе, не даёт поверить в чистоту ее намерений, несмотря на эту показную искренность, на новые краски, которыми опять заиграла их история. Еще не понимая сознанием почему, интуитивно чувствую — она врет. Где-то, сама не понимая, или наоборот, четко осознавая это. Врет и мне, и себе.
И я не должна вестись на эти не попытки склонить меня на свою сторону. Не должна.
Кристина же, в ответ на мой вопрос, продолжая смотреть на меня прямым и ясным взглядом, безапелляционно говорит:
— Да, спасла бы. Именно я. Потому что я — ее человек. А она — мой. Была… моим. Знаете, Полина Александровна, не тот человек — ваш, к кому вы идёте в моменты радости. А тот, к кому в соплях ползёте, когда вам пиздец. Вот вы можете про себя такое сказать? Что у вас есть тот, кому вы нужны, когда обосрались по-крупному? Есть такие люди у вас?
Стараясь не поддаваться странному очарованию ее слов, задумываюсь об Артуре — не стыдно бы мне было показаться перед ним в самом неприглядном, самом ужасном виде, довериться, если вдруг упала на самое дно? Это трудно — и для воображения, и для моей гордости, но все же… напрягшись, я понимаю, что… да, могла бы. Точно могла.
Хороший вопрос задала Кристина. Хороший. Вот только не очередная ли это попытка отвлечь мое внимание?
— Сейчас речь не обо мне, Крис.
— Нет, о вас, — продолжая настаивать, она наклоняется ко мне так, как совсем недавно через стол я наклонялась к ней. — Потому, что если у вас есть такой человек, если вы понимаете, о чем я вам говорю — вы не станете гадить ни мне, ни ему. Ни всем нам. Не станете обсирать меня и Ви, и память о том, что у нас было. У меня это все, что осталось, понимаете? Память. Наша с ней тайна, которую никто не знает, кроме вас — я хоть с этим смогу жить, а не с живым человеком. А если вы начнёте свое это морализаторское разоблачение, вы же говном обмажете это все, понимаете? Как все другие. Как те, кто бы нас никогда здесь не понял!
И тут я понимаю. В который раз выделяя это самое «Мы», Кристина как будто противопоставляет себя и Виолу местному обществу, на которое она перекладывает ответственность за случившееся. Но где же была она, когда на Виолу обрушился шквал хейта и осуждения в сети? Почему не стала рядом, защищая ее, не поддержала в тот самый момент, когда Виола в первый раз пребольно грохнулась со своего постамента? Мало того, упорно шепчет внутренний голос, не дававший мне все это время до конца проникнуться рассказом Крис — кто как не она столкнула подругу на самую глубину бубличного осуждения? И это все от любви и желания спасти?
Нет, не верю, что это был такой жестокий путь к освобождению. Это была месть, желание вывалять ее в грязи, чтобы она почувствовала, каково это — быть изгоем. Да, пусть к Виоле она ощущала странное сочетание ненависти и любви. Но ненависти в этом гремучем коктейле все равно было больше. Намного больше.