Мой «соперник», занявший время, которое я застолбила для себя, разминается с мячом у стенки — и постепенно замедляя шаг, я чувствую, как раздражение, с которым была готова устроить разборки, сходит на нет. А потом и вовсе сменяется интересом, переходящим в приятное удивление. Я даже прекращаю двигаться в его сторону, останавливаясь в нескольких метрах как вкопанная и наблюдая с открытым ртом.
Черт побери… Если то, что он делает, является признаком хоть какого-то разряда, значит, хорошо, что я так и не попала на тренировку. В идеале, мне надо брать ноги в руки и убегать куда подальше, пока не опозорилась со своим выдуманным «вторым взрослым».
Слабо постукивая ногой в такт упругим звукам отскакивающего мячика, я насчитываю сорок мячей, отбитых с разного настояния — влёгкую, словно играючи. Незнакомец перемещается по площадке с пластичной уверенностью, словно танцор — никаких резких движений или выпадов. Кажется, что он совершенно не напрягается, чтобы контролировать мяч — тот будто привязан к его ракетке невидимой нитью и сам следует за ней. Этот эффект становится настолько реалистичным, что мне приходится зажмуриться и тряхнуть головой, чтобы избавиться от видения этой несуществующей нити.
Мой «соперник» тем временем продолжает, отходя на большее расстояние и меняя тактику. После легкой разминки следует череда мощных сильных ударов издалека — я вижу, как азарт игры пусть даже без напарника захватывает его, как движения становятся размашистым и резкими, амплитуда полета мяча — более широкой и сложной. Я стою, по-прежнему приоткрыв рот, и даже не собираюсь вмешиваться. Мне совершенно не жаль моего времени — да пусть забирает хоть все, оставшееся до конца часа. За такое визуальное удовольствие, которое я получаю от наблюдения за его игрой, не жаль заплатить упущенной тренировкой. Только пусть играет ещё, пусть не останавливается.
Руки автоматически тянутся к камере чтобы сделать пару снимков в динамике, но, одернув себя, тут же убираю их. Нет, это не то впечатление, между которым хочется поставить невидимую и тонкую стенку. И уж тем более — воспринимать бесстрастно и отстранённо.
Он опять меняет приём игры — и я подхожу ещё ближе, чтобы видеть все, чтобы не упустить ни одной мелочи. Теперь он тренирует подачу и стремительный, с напором, выход к сетке, которую заменяет стена. В тот же самый момент я понимаю, что это только половина из того, что могло бы быть. И что по-настоящему красота зрелища раскрылась бы в парном матче, если бы по ту сторону был равноценный игрок. По тому, с какой самоотдачей играет незнакомец, как он увлечён, мне кажется, что ему и самому этого бы хотелось — в азартной и динамичной манере начинают проступать агрессивные нотки, мяч врезается в стену, как будто желая ее пробить, и каждый следующий взмах ракетки сопровождает негромкий вскрик. Он разозлён? Что-то пошло не так?
На секунду я даже радуюсь, что тренировка идёт со стеной. Будь по ту сторону другой игрок, ему бы пришлось ох как несладко — никому не нравится, когда в него бьют с такой силой, словно желая рассчитаться за что-то. По крайне мере, я бы точно не хотела оказаться на месте этого человека
Или хотела бы? Замечаю, что улыбаюсь. Полина, ну что за мысли? Ты даже хорошо не видишь его лица, только в полуразвороте. Может это просто очень рослый школьник и тогда тебе будет очень неудобно за такие озарения.
Мяч в последний раз врезается в стену и делает финальный отскок. Игрок ловит его легко, отрепетированным до автоматизма движением, второй рукой в напульснике утирает пот со лба, останавливается, чтобы отдышаться, а после поворачивается ко мне.
И… Я просто каменею на месте. Какое лицо. Какое лицо!
Очень выразительное, с хорошо прочерченными скулами, твердым подбородком с угадывающейся на нем ямкой — оно отличается невероятной сочностью, яркостью черт. Внешность резкая, броская, что нередко в наших краях: породистый нос с горбинкой, темные брови контрастируют с глазами ярко-синего оттенка, чёрные изогнутые ресницы, губы… Прекрасные губы, стараясь не увлекаться, думаю я, и даже едва видимый тонкий шрам не портит их. Шрам, явный привет из непоседливого детства, навевает лёгкую мысль о мальчишестве, как и кое-где оставшаяся смягчённость черт, характерная для уходящей юности. Действие этого эффекта — мимолетное, краткое, взрослая резкость почти перекрывает его. Но этот контраст…
Фотограф-портретист во мне кричит от радости, а вот простая, человеческая часть натуры, наоборот, бьет тревогу. Потому что я не смогу просто так взять и упустить такую фактуру. А это значит, что ещё одним увлечением здесь у меня станет больше. И не факт, что это не принесёт проблем — учитывая мое неумение останавливаться и талант пересекать черту, за которую выходить не следует.