Ещё какое-то время мы смотрим друг на друга — и, кажется, я физически чувствую, как расширяются мои зрачки, заполняя собой всю радужку, едва не выходя за ее границы. Они как будто хотят втянуть в себя, впитать побольше из того, что видят, запечатать в малейших деталях этот момент в сознании. Почти по тому же принципу действует камера — но у меня сейчас идёт процесс фотографирования на внутренний объектив, в самую память.
Он неожиданно опускает глаза, разрывая нить взглядов — и я чувствую досаду. Это ещё что такое? Кто это у нас тут смущается словно красна девица? Шумно и зло выдыхаю и иду навстречу. Сейчас я узнаю у этого мистера Уимблдона, что он за птица и какими судьбами здесь. И пусть только попробует ещё раз отвести взгляд. Если мне всё-таки удастся уговорить его на портретное фото, о всякой стыдливости ему придётся забыть.
Он тоже идет мне навстречу, отпирая ключами дверь, покрытую сеткой, которая ведёт на корт и держит ее, пока я прохожу мимо, поднимая голову и снова глядя ему прямо в лицо с близкого расстояния. Сколько ему? Тридцати ещё нет, где-то около того… Лет двадцать восемь? Прекрасный возраст и отличная форма, думаю я, разворачиваясь и останавливаясь напротив. Автоматически взгляд скользит по его рукам, отмечая отсутствие кольца на безымянном пальце и даже следов от ободка, способного выдать незадачливых женатых ловеласов. Параллельно замечаю отсутсвие такой же оценки моих рук и на секунду расстраиваюсь. Это почему же ему не интересно мое семейное положение? Когда мы смотрели друг на друга, клянусь, по этой линии можно было пустить ток невысокого разряда. Пока еще невысокого думаю я и улыбаюсь, стараясь не выдать своих коварных мыслей.
Мы снова смотрим друг на друга, понимая, что пора бы что-то сказать, но слова не идут на ум и ситуация, вместе с напряжением начинает вызывать веселье. Я откровенно давлюсь смехом, его губы тоже трогает улыбка. Мы как будто подсознательно чувствуем, что оба вступили в какую-то игру — сначала кто кого пересмотрит, а потом кто кого перемолчит. Что ж, если первый раунд выиграла я, то второй остаётся за ним. Потому что меня распирает, с языка прямо-таки готова сорваться фраза, которую я не могу сдержать, и которая еще больше выдаёт мои хулиганские настроения.
Вместо «Здравствуйте» или «Добрый день» или «Вы потрясающе играете, я не смогла отвести глаз», я выдаю:
— Это ж откудова к нам такого красивого дяденьку замело?
Это или провал или успех. Пан или пропал, все последние деньги на зеро. Если он сейчас сделает удивленное лицо, или того хуже — оскорбится на фамильярность, все очарование момента разлетится вдребезги. И мой восторг быстро пройдёт, лопнет как мыльный пузырь. Останется только недоумение и легкая досада, как всегда, когда мои не успевшие окрепнуть симпатии мгновенно сходят на нет.
На долю секунды между нами повисает тишина, и вскоре исчезает — запрокинув голову, он смеётся.
— «Любовь и голуби», знаю! У моей семьи это любимый фильм.
О, так у него ещё и голос такой приятный… щекочущий нервы. Хотя… Стоп, Полина! Даже если бы он заговорил фальцетом или мерзким козлетоном, ты бы не обратила никакого внимания. Потому что своим смехом он выбил последнюю опору у тебя из-под ног.
Если мы смеёмся и легко реагируем на одни и те же шутки, значит плевать на эти шесть-семь лет между нами, не такая уж большая разница. Всё. Выбор сделан. Рубикон перейдён. Отступать некуда, позади… А что там позади? Здравый смысл? Сейчас мне не до него совершенно.
— У семьи? — переспрашиваю я, протягивая руку. — Я — Полина.
— У родителей, да, — он принимает мое рукопожатие, неожиданно накрывая ладонь двумя руками и на секунду мне хочется присесть и тихонечко запищать что-то вроде: «Не выпускай, не выпускай меня, так и держи, можешь хоть полдня со мной за ручку ходить!»
Но я молчу, в то время как он продолжает:
— Артур.
Что-о?! Артур?
Артур Борисович Педофил? Да быть такого не может! Он же должен был давно уйти отсюда, где-то пару часов назад! И выглядеть должен точно не так! И пахнуть… замечая, что против воли принюхиваюсь и ловлю запах его одеколона, смешанный с запахом тела, невероятно притягательным, несмотря на только что проведённую активную тренировку.
Если человек смеётся над вашими шутками и при этом вам нравится его запах — это очень быстро сломает весь ваш скептицизм. Будь он даже сто тридцать раз подозрительный спонсор-педофил. Глядя в это лицо, я никак не могу заподозрить его в гадких намерениях. Насколько обоснован мой новый вывод, как и предыдущие подозрения в подлючести? Да какая разница! Тогда я его ещё не видела, иначе никогда бы не придумала такие глупости просто из желания найти себе врага, чтобы потом с ним идейно бороться.