Мысль о том, кто передо мной, приходит с опозданием — как всегда, когда я погружена в созерцание, сознание почти перестаёт работать. Зато потом, когда прихожу в себя, открытия льются в голову, ошарашивая, одно за другим.
Неужели это… Неужели это молодой Гордей Архипович? Или его брат? А у него, вообще был, брат? Я бы поверила, что перед мной сам хозяин усадьбы в молодости — но он здесь такой другой, такой юный, без своих фирменных усов, что мне тяжело даже представить, что он когда-то мог быть таким. И с такой записной панночкой рядом — он, который всегда ратовал за простоту, трудящую жизнь и не жаловал все эти сантиментики и бездельников.
Тем не менее, это он — либо кто-то из ближайших родственников — все фамильные черты в наличии, и эта немного хищная, сочная красота, которая отличает всех представителей их рода.
— О! Вижу, ты вже нашла то, шо мени самому хотелось показать. От же вертячка! Й на хвилину оставить нельзя!
Оборачиваюсь на голос и вижу Гордея Архиповича, стоящего на пороге и держащего под мышкой какую-то толстую потрепанную книгу. Обитель Синей Бороды снова открыта, и сам хозяин здесь — в настроении, далеком от убийственного. По крайней мере, эти многочисленные морщины-лучики, залёгшие в уголках глаз и улыбка, которую хозяин пытается спрятать, говорят о расположении духа более чем доброжелательном.
— Это… вы? — показывая пальцем в сторону фотопортрета только и могу выговорить я, пока он не спеша и немного грузно приближается к круглому столу посреди комнаты.
— А хто ж ещё? — с деланным недовольством бурчит дед Артура, и я не могу понять — проблема в том, что я его узнала, или же, наоборот, имею какие-то сомнения по поводу того, кто на фото.
— Вы совсем другой… — произношу очевидное, вглядываясь в черты, которые давно изменило время. — Такой мальчишка ещё. Но записной красавчик уже, точно как… — и тут же осекаюсь. Не стоит слишком распускать язык, поддавшись приступу ностальгии по временам, которых я никогда не знала.
— Почти як Артурко, так? — заканчивает вместо меня Гордей Архипович и, чувствуя, как кровь приливает к щекам, я стою, глядя на него с опаской. В отличие от вчерашнего дня, когда хозяин смотрел на меня волком из-за малейшей оплошности, сейчас он спокоен, хотя сегодня мне как раз есть что предъявить.
— Ну… Почти. Но не совсем, — пытаюсь сгладить неловкость, пока он, расположившись за столом и негромко покашливая в кулак, листает страницы толстой книги, неожиданно оказавшейся альбомом.
— Твоя правда, Поля, — по-прежнему мирно уточняет Гордей Архипович, жестом приглашая сесть напротив. — Артурко хоча обликом в нас вдался, в мелочах — совсем инший. В нем одном я так ясно Ларочкину породу вижу. От сама глянь. Скажи ж, не брешу, — и протягивает мне большое фото, бросив взгляд на которое, я сажусь за стол, забыв обо всех своих мыслях и беспокойстве.
На фото изображена она, женщина с портрета на стене — только на этот раз одна. Стоя в поле, под порывами ветра, она придерживает развевающиеся кудри и смеётся — и лёгкость, живость этого кадра меня завораживают. Как и ее внешность, которую хорошо могу рассмотреть только сейчас. Пусть с первого взгляда меня поразил ее не совсем типичный для здешних мест вид, сейчас в глаза бросается какая-то до неприличия утонченная, аристократическая красота — быстро переворачиваю фото в попытках найти дату, чтобы убедиться, что оно не довоенное и что незнакомка с портрета не жила в годы репрессиий, когда попасть под удар можно было просто за происхождение. А оно-то, я уверена, у этой девушки преступно непролетарское.
— Это… ваша жена? — спрашиваю с неожиданным волнением, наконец проговаривая то, что интуитивно давно угадала.
У Никишиных никогда не говорили о личной жизни Гордея Архиповича. Всегда был он, один-единственный глава семьи, столп и опора, отец и дед, тот, чьё слово непререкаемо. А то, что у него нет жены, мало того, даже про мать Тамара Гордеевна никогда не упоминала — считалось нормой. Так уж у них повелось, такие были правила. А против правил кто будет выступать? Особенно если их установил сам Гордей Архипович.
— Так, она самая, — кивком подтверждает он, и мне становится ещё неуютнее. Почему вдруг эту тему, которую никогда не поднимали в семье, он так открыто обсуждает со мной? — Моя Ларочка. Ось, ище глянь.
Завороженная этой таинственностью — уверена, что в судьбе Ларочки меня ожидает немало сюрпризов, я беру ещё один снимок, который Гордей Архипович, придирчиво выбрав среди остальных, протягивает мне — и понимаю, что он имел ввиду, говоря о другой породе, которую отчетливо видит во внуке.