Издалека замечаю на дверях кофейни какую-то табличку — кажется, ту самую, которую Дэн обычно вешает на крючок после закрытия. Вывеска, новый дизайн которой пообещал сотворить ему Вэл, горит в половину мощности — вполне привычная картинка для заведения, закончившего работу после насыщенных выходных.
Одно только настораживает и удивляет меня — приближаясь, замечаю большую фанеру, которой заслонена пробоина в боковом окне, как раз рядом с тем местом, где была наша фотозона. Разбитое стекло? Надо же… Народ чересчур разгулялся, такое бывает, когда слишком много свободного времени и горячительных напитков. Обидно только, что под удар попало заведение Дэна — конечно же, абсолютно случайно. Допустить, что кто-то нарочно разбил окно в кофейне, которую любят и знают в городе, мне кажется полнейшей глупостью. Ведь не могло этого случиться из-за того, что именно здесь мы с Вэлом устроили наш флешмоб… Сейчас даже не знаю, жалеть о нем или всё-таки радоваться. Как ни крути, в результате у меня осталось более сотни интересных снимков, из которых пара десятков точно пойдёт в работу. И неважно, что там Кристина успела наплести. Я сумею перебороть эту ситуацию и получить разрешение на их публикацию. Надо только перенести их в память макбука, а лучше в облако, потому что…
— Полька! Полька, ты?! А ну стой! Стой, я сказала!
Останавливаюсь на месте в каком-то слепом послушании — во-первых, задумавшись, я не сразу понимаю, насколько оправдан этот приказ и автоматически его выполняю. А во-вторых — хоть и чувствую, как ухнув, взволнованно замерло сердце, в то же время, испытываю что-то похожее на облегчение.
Кажется, меня засекли, еще и так по-глупому, совсем недалеко от кофейни Дениса. Но то, что это сделала не какая-то разозлённая мамаша или какой-то другой агрессивный незнакомец, заставляет меня облегченно выдохнуть, оборачиваясь на голос.
Конечно же, я не могла не узнать его сразу — это Наташка, с которой мы знакомы сто лет, с которой ссорились и мирились, расставались и снова встречались, радуясь, будто и не было у нас своих, отдельных жизней. Да, еще никогда между нами не стояла такая причина для размолвки, никогда не всплывали фотографии, где я, как сказали бы местные, «нагло развращаю» ее младшего брата, но… Но это же Наташка. Ей-то я точно могу хотя бы попытаться что-то объяснить
И вообще, у неё к Артуру чувство сестринской ревности превышает сестринскую любовь, я сама могла в этом убедиться. Может, она даже поймет, что всем будет лучше, если ее брат уедет со мной. С глаз долой — минус один соперник за полное обожание семьи. Это не Тамара Гордеевна с ее слепой любовью. И не Борис Олегович, которому припекло так, что он прибежал ко мне под дверь. А Наташка! Не может быть, чтобы она не захотела меня выслушать. Хоть минуту, хоть полминуты.
Только сейчас, развернувшись к ней полностью, вижу, что она стоит в окружении небольшой группы женщин, знакомых или не знакомых мне… не знаю. Я слишком взволнована, чтобы различать их лица и… не испугана, нет. Скорее, ослеплена чувством вины, которое захлёстывает меня, как только я встречаюсь с ней взглядом. Она смотрит на меня так, что я понимаю — нет, все зря. Зря мои глупые надежды и попытки объясниться. Она не будет меня слушать. И плевать на то, что ей самой лучше, если Артур уедет и заживет своей жизнью. Все это неважно в сравнении тем, что для неё я предательница и обманщица, раз и навсегда. И этого не могут исправить никакие факты, никакие частности.
Разумная часть меня изо всех сил сигнализирует — беги быстро, до кофейни метров пятьдесят, не больше. Потом поговорите, когда обе успокоитесь. Сейчас все попытки сделать это бесполезны — чем ближе подходит Наташка, тем явственнее я вижу, какая она заплаканная, растрёпанная, с красными воспаленными глазами, будто после нескольких бессонных ночей.
И все равно стою на месте.
Мне так стыдно перед ней. Несмотря на то, что понимаю: мои чувства к ее брату — не преступление. И все равно, мне жгуче, болезненно стыдно. Я готова все вытерпеть, все принять от нее. Потому, что заслужила это.
По-прежнему молча я стою и жду, глядя, как все больше меняясь в лице, она приближается вплотную, каким все более грузным, как будто давящим землю, становится ее шаг, как медленно (а, может, это просто иллюзия, вызванная моей заторможенностью) описывая дугу в воздухе, поднимается ее ладонь и звонкий, и, в то же время, до тошноты плотный звук удара, заставляет мою голову дернуться, на секунду ослепляя и вспыхивая перед глазами яркой вспышкой.
Только спустя мгновение я понимаю, что стою перед ней, чудом удержавшись на ногах и прикрывая рукой горящую после удара щеку, в то время как она, с видимым трудом сдерживая желание ударить еще раз, открывает рот и кричит мне что-то, но я, опять же, не сразу улавливаю, о чем речь.