— Да ты что? Значит, как люди решат?! — саркастически обрывает его Артур, продолжая ходить из угла в угол. — Предлагаешь закрыть на всё глаза, только потому, что так принято? Кем принято, Дэн? И для кого? Ты сам… Тебя устраивает такой порядок?
— Да, бля, всегда мечтал, чтоб у меня тут погромы среди белого дня устраивали! Считай, всю жизнь к этому шёл! — в тон ему отвечает Денис и тянется за сигаретами — он тоже нервничает и хочет закурить в общем зале, но вдруг вспоминает, что мне сейчас может быть плохо от дыма. — Можно? — спрашивает он.
— Да, — если бы я могла, то кивнула бы, но приходится обойтись без этого.
— Нет, — категорически возражает Артур, и Дэн, застыв в растерянности, молча переводит взгляд то на меня, то на него, и решает послушаться старого друга, от греха подальше
— Уроды… — Артур говорит как будто сам с собой, не прекращая механического движения от одной стены к другой. — Все — уроды… Все друг друга покрывают… Тут даже побои никто не снимет. Ты сам говорил — в парке полно ментов было?
— Да парочка из них прям рядом — и нифига. Как это у них на ментовском называется — молчаливое соглашение, типа того? Не, ну в участке вас примут, может даже показания возьмут, протоколы там, все дела, — резонно рассуждает Денис. — Но мы с тобой не малолетки, Артуро, знаем, что с такими делами бывает. Закроют как пить дать. За неимением доказательств. Никто ж ничего не подтвердит, там круговая порука.
— А ты? Ты подтвердишь? — останавливаясь, Артур сверлит его таким взглядом в упор, что Денис на секунду даже теряется.
— Я? Я… Ты за кого меня держишь, братан? Скажу, конечно! Но мое слово — против их… Надо больше свидетелей.
— А ты что? — впервые за все время присутствия обращается Артур к Эмельке.
— Я? — точно как Дэн, на секунду замирает она. — А я… я почти ничего не видела.
— Блядь, началось, — зло бросает он, и снова возобновляет свое движение. — Вот из-за таких «ничего не видела» у нас и творится хрен знает что. Одни терпилы вокруг, лишь бы свою задницу прикрыть!
— Так, друг, полегче! — тут же вступается за Эмельку Денис. — Она реально в кофейне была, я сам запретил ей и Серёге нос высовывать!
— Ну, я скажу, если надо… — среди всеобщего напряжения голос тонкого Серёжки, звучащий с обычным меланхолическим пофигизмом кажется дуновением свежего и беззаботного ветерка. — Я стоял возле окна. То, что видел, на статью точняк накапает. Наталь Борисовне и ее подружкам. И менту поганому.
— Сереж… не надо… — тихо всхлипывает Эмель. — И, вообще… Давайте не будем… мстить. Время пройдёт, все забудется. Теть Поля и дядя уедут. А мама и все остальные останутся. Им и так теперь жить с этим… Думаете, легко будет? Когда они друг про друга такое знают?
— Конечно, давай сначала про них подумаем. Они ж не со зла, их просто довели, да? — в голосе Артура так много сарказма, что даже удивительно, как Эмелька ухитряется его не замечать, и согласно кивает, чем злит его ещё больше.
— Серьезно? — остановившись, Артур смотрит на Эмельку так, как будто видит ее впервые.
— Д-да… Нет… — по выражению его лица она только сейчас понимает, что ляпнула не то и идёт на попятную. — А что?!
— Ничего, — подчёркнуто безэмоционально отвечает Артур, но даже нарочитая сухость тона не может скрыть его чувства. — Слушай, Эмель. Одного не пойму только — когда ты успела набраться от неё всего этого говна?
— Я не набралась… Она просто моя мама, — как заведённая повторяет Эмелька, окончательно потеряв надежду доказать свою правоту, но и не отступая от нее.
— Конечно — мама, — с неприкрытой злостью передразнивает Артур. — Которая чуть что не по её, слетает с катушек и срать она хотела на всех остальных. Ей же реально плевать, Эмель! Есть только она, её «хочу» — и больше ничего!
И в этот момент я понимаю, что Артур говорит не только о случившемся сегодня — может, сам того не желая, он вспоминает и свою историю, свою обиду за поломанную мечту детства, которая пусть стерлась со временем, но не исчезла. Такое не забывается, как бы ни старался убедить себя в обратом — вот что я вижу в его глазах, которые он тут же прячет, отворачиваясь.
А ведь и мне есть что вспомнить в связи с его последними словами о Наташке. Пусть тогда пострадавшей оказалась не я, но с несчастным дядей Эдиком, прослывшим извращенцем после Наташкиных обвинений и с позором съехавшим из нашего дома, была знакома очень хорошо. А сколько ещё было их — тех, кого слишком активная и темпераментная Наташка смела со своего пути из простого желания, чтобы все было так, как хочет она? Ведь удача сама по себе в руки не идёт, и за счастье надо бороться — так её учили в семье, да и сама она была согласна с этим.