— Куда уж понятнее, — как же тяжело смеяться только внутри себя. Теперь я хочу быстрее поправиться еще и для того, чтобы можно было нормально смеяться или плакать, обнимать Артура со всей силой, на которую я способна, и больше не видеть в его глазах выражения затаённой вины и злости. — Ну, а если серьезно? Что там было — на хуторе, когда я уехала? Тамар Гордеевна — она сильно истерила?
— Не то слово, — Артур, наконец, позволяет себе устало улыбнуться. — Пока я приехал, она уже лежала с компрессом на голове и с тонометром в руке. Ей давление раз десять меряли-перемеряли, все бегали вокруг, тряслись, как она любит. Я прям помешал этому ее празднику.
— Ого… А про нас с тобой — тоже узнали? Потому что Гордей Архипович…
— Ну вот дед как раз ее в комнате и закрыл, чтоб не кричала на весь хутор. Сказал, семейные дела надо по семейному решать, а не горлопанить на всю улицу.
— Слушай… Не хочу признавать, что я совсем не разбираюсь в людях… Но твой дед — сколько я на него фырчала, а он спокойнее и нормальней всех отреагировал… А я его упырем и самодуром считала.
— Да там тоже не все гладко. Но да, он один в адеквате остался. Сказал, чтоб я тебя брал и шуровал куда подальше, и носу в эти края не совал, пока не уляжется. Но чтоб к осени обязательно вернулся, он нам хату присмотрел.
— Ох, мамочки…
— Да, вот так. А пока, сказал, будет разгребать весь этот гадюшник, что мы устроили. Я не стал уже ничего говорить, насчёт осени. Ему не до того было — у них с матерью пошла коса на камень, никогда не видел, чтоб они так ругались.
— Что-о? — от удивления я даже приподнимаю голову с сиденья. — Тамара Гордеевна ругалась с отцом? Она ему слова поперёк не говорила никогда! Судя по тому, что я помню… Всегда только с уважением и полным послушанием к нему относилась!
— Ну, на этот раз послушание кончилось, — еще больше хмурясь, отвечает Артур. — Там у них какие-то свои тёрки, старые. Она ему припомнила то, чего я не знал, и знать не особо хотел.
— Что именно? — я действительно не могу поверить, что скандал, устроенный в городе с лёгкой руки Кристины пошёл такими кругами по воде, что затронул даже Гордея Архиповича и его отношения со взрослой дочерью.
— Да старая история какая-то. Чего он ее в город выслал, не дал жить, как она хотела и с кем хотела. А мне всё спускает, не может на путь истинный наставить. Что-то такое. Сказала, что он ей всю жизнь сломал и она типа все это время несчастная была. Поэтому мы все ей по гроб жизни должны. И я должен, и если я не… Чего там «не», я уже не понял — психанул и уехал.
— Жалеешь? — понимая, что это глупый вопрос, тем не менее, не могу его не задать.
— Да о чем жалеть, Полина? Все эти спектакли я дома насмотрелся — про несчастную и обиженную, и что никто не ценит и не любит. И все должны были тут же доказывать, что ценят и любят — и доказывали. Только знаешь что? Я задолбался. Никому я ничего доказывать больше не хочу. Думаешь, я не знаю, что она на отца злится — какой-то он ей по жизни не такой, виноватый уже просто тем, что есть рядом. Что ходит, что дышит. Пиздец, семья — где мать настраивает детей против мужа, против соседей, против всех чужих! Сколько себя помню — всегда так было. Все вокруг плохие, одни мы хорошие, нам все можно, только чтоб вместе. И вырваться из этого — никак. Потому что тогда она сразу умрет, а ты будешь виноват. Не семья, а сраная секта. Думаешь, у одной Натальи такая уверенность, что она может творить, что захочет? У Нины тоже. И у ее детей. У Алевтинки и ее малых поменьше, но тоже есть. У Златки с Радмилой еще непонятно что в голове, а Эмель ты видела. Мама права, маме все можно. Нет, все. Пошли нахер. Не хочу больше даже слышать, ни слова этого бреда.
— А Борис Олегович? А дед? С ними общаться будешь? — теперь я понимаю, что слова «У меня больше нет семьи», не были сказаны им сгоряча. И, несмотря на то, что образ большого и дружного семейства окончательно развенчался в моих глаза самим же «наследником» клана, где-то глубоко внутри, куда не успело пробраться действие снотворного, мне становится очень обидно за эту лопнувшую мечту, за фантазию детства о прекрасном доме, где все друг друга любят и абсолютно счастливы.
— Не знаю, Полин, — снова устало и как-то растерянно выдыхает Артур. — С ними по крайней мере можно говорить. Это не потому что мы мужики, между собой сговорились. Просто они не истерят. И с ними можно что-то порешать. И то… как-нибудь потом. Смотря какая реакция у них пойдет на то, что я в город не вернусь. Я уже ко всему готов, понимаешь? И после сегодняшнего — ничему не удивляюсь. Вообще ничему.