— А другие взрослые. Воспитатели, или родители — они никогда не слышали, что тебя дразнят? Не пытались помешать?
— Они не слышали. Или делали вид, что не слышат, — глядя прямо на меня, говорит Эмель и я понимаю, что она осознает, что произносит. Она говорит сама. Жестокую и гадкую, но правду.
— Совсем никто? — понимая, что могу задавать больше вопросов, повторяю я. Теперь ее надо чистить — чистить изнутри. Вычищать полностью, пусть выговорится, выплеснет это из себя, словно грязную воду.
— Ну, были там… всякие. Которые говорили: «Дети, так нельзя», а сами потом смеялись и говорили — ну что ж тут сделаешь, устами младенца… Типа дети всегда говорят правду и рот им не заткнешь.
Позади слышу тихий плач. Это рыдает уже Наташка — и внутренне благодарю ее за то, что ей удалось столько продержаться. Теперь даже её рыдания не остановят Эмель.
Слишком многое вытащено уже на поверхность.
— И что дальше? — я стараюсь подтолкнуть Эмель к дальнейшему разговору, наклоняясь чуть ближе. — У тебя так и не было друзей в саду?
— Да нет же, были! — слышу сзади голос Наташки, охрипший от слез. — Как же так? Были ведь! Кто бы подумал, что они такое творят?
— Были, — соглашается с матерью Эмелька. — Я сказала им, что не чурка, а Шакира.
— То есть, — чтобы сохранять спокойствие, я отсчитываю про себя назад, от десяти до нуля. Полина, не время сейчас поддаваться чувствам, надо добить дело до конца. Реветь будешь потом. Зальёте слезами здесь хоть всё, втроем. — Ты сказала, что ты не турчанка, а латиноамериканка?
— Ну… Шакира, да. Знаете, песня такая была — она понимает руки и трясёт головой, заставляя волосы скользить по плечам. — Шакира, Шакира. Я так на всех утренниках танцевала. А потом ещё сериал был модный, Клон. Вот я тоже под него танцевала. Но все равно говорила, что я не из этих… не из чурок. Что я бразилька.
— Бразильянка, — автоматически поправляю её я.
— Да, это ж бразильское кино было.
— Ясно, — киваю я ей. — А в школе что? Тоже Шакира?
— Не-е, — по заплаканному лицу Эмель пробегает улыбка. — В школе я была Кардашьян. Ну, Ким Кардашьян, знаете? «Попа как у Ким» — произносит она название популярной песни.
— Так Кардашьян же армянка, — говорю я ей, не стараясь поддеть, а побудить говорить дальше. Только не молчать. Ещё очень-очень рано успокаиваться. Старой Эмель уже нет, а новую я пока что не вижу.
— Да ну? — Эмель снова улыбается. На этот раз недоверчиво. — Она в Америке живет, в Голливуде. Она звезда в Голливуде, вы что!
— Она армянка, Эмель. У неё отец с восточными корнями, как и у тебя. Она не скрывает этого. Смотри, Ким придумала свой стиль и все стали ей подражать. Не она подстраивалась под кого-то, а создала свой стиль. Ты тоже так сможешь.
— Да ну? — Эмель снова удивляется.
— А что тебе мешает? Ты посмотри, вот этот образ, который вы все косплеите — это смесь Анжелины Джоли, которая тоже ни под кого особо прогибается, и Ким. Только выглядит он стремно, потому что вторичный. Потому что это плохая копия, калька. Вторичка — она всегда убогая. Это как прожеванная еда. Ты бы хотела есть еду, которую кто-то до тебя пожевал и заботливо положил в ротик?
— Ой фу-у, ну нет, — тянет Эмель и брезгливо морщится.
— А какого черта тогда на себя напяливаешь чужой образ? Ещё и полностью противоположный тебе?
— Вот вы, теть Поль, красиво всё говорите, — опускает глаза Эмель. — а на деле оно ведь сложнее. Вас никогда не дразнили, потому что у вас фамилия странная, или не говорили: «Вали в свой чуркистан! Чего тебе тут надо?» А я что, виновата, что я приехала? Меня вообще, может, привезли… Я вообще ничего не помню.
— А что ж ты молчала? — подаёт голос Наташка. Вместе с потрясением в нем слышится и обида. Ей жаль Эмель, и дико сознавать, что такое творилось у неё под носом, а она ничего, ровным счетом ничего не замечала. Знакомая и обычная картина.
— А если бы я сказала, что бы это променяло? — говорит Эмель.
— Как что? Я порвала глотку каждому, кто такое сказал на тебя! — гнев в голосе Натальи возрастает и, зная ее характер, я не сомневаюсь в том, что так бы оно и было. — Я бы эту нянечку! И этих воспитательниц… — она прямо задыхается от волнения. — Покажешь мне их! Вот завтра пойдём — и покажешь!
— Да не надо, мам. Столько лет прошло, — опускает глаза Эмель и начинает нервно обламывать ногти.
— Как это не надо! Как не надо! За такое надо наказывать! Ещё на знаю как, но… Да я их сама придушу собственными руками! Да вся семья за тебя станет! Ты что, доча? Чтоб кого-то из наших обижали, а мы им спуску дали? Да я теперь ни с кого глаз не спущу, пусть хоть кто-то криво посмотрит, сразу говори мне! Сразу же! Я им покажу Аллах Акбар! Я им устрою… джихад, блядь! И классную вашу настращаю, и директрису — это что такое? Сами притворяются передовыми-прогрессивными, а у них, значит, расизм в школе процветет? Так ведь, Полька? Это что такое, спрашивается? Двадцать первый век на дворе, а они девчонку гнобят только за то, что она не из местных!