— Насчёт того — не знаю, — серьезно, как всегда, отвечает Люда. — А вот тут прямо чувствую — её рука.
«А там ведь была Наташка. Вряд ли она первая прибежала помогать» — оторопело думаю я, пока водитель, позвонив мне на мобильный, интересуется, куда подъезжать.
— Сейчас, погодите минуточку, — язык меня сейчас совсем не слушается, даже простейшие слова даются с трудом. — Девчонки… Такси приехало. Я могу попросить… забрать меня у чёрного входа? Там есть заезд? И… кто знает, как туда выйти?
— Говори, пусть заезжает. Я проведу, — медленно, держась за поясницу, Люда поднимается с кровати и кивает мне, как будто скрепляет наш с ней союз на не совсем законную авантюру. В рамках больничных правил так оно и есть — сейчас мы с ней сообщники по побегу, от которого зависит вся моя остальная жизнь.
Надеюсь, что только моя.
— Я тут всё знаю, все переходы… Из отделения в отделение, от главного до заднего входа. Всё знаю. А хочешь — в подвал можем спуститься, там тоже всякое есть… — негромко приговаривает Люда, пока мы идём с ней по этажу, а я все переживаю, как бы кто не пристал к нам с ненужными расспросами. Медсестры продолжают бодро шнырять от двери к двери, разнося какие-то кусочки хлеба, галетное печенье и компот на железных подносах-каталках, и я понимаю, что они так спешат, чтобы успеть до начала часа посещений.
Надеюсь, на нас у них времени не хватит.
— Нет, Люда, не надо в подвал. Мне в машину и к себе… — хочу добавить «дом спасать», но даже язык не поворачивается сказать такое. Моему дому ничего не грозит. И никому не грозит. Да и как я буду его спасать? Единственное, что я знаю о пожаре, это то, что лицо надо закрыть тканью, смоченной водой — и все.
На первом этаже Люда заводит меня в уборную и я быстро наполняю водой две добытые у соседок пластиковые бутылки, которые прячу в рюкзак. Его же, в свою очередь, я зажимаю подмышкой и сверху прикрываю халатом, чтобы не привлекать внимание.
Нас останавливают только раз, на самом выходе, медсестричка из терапевтического, которая тщательно караулит своих пациентов, чтобы не выскакивали на улицу раньше положенного.
— Тихо… Это с младшего персонала, ничего она нам не сделает. Молчи и делай, что я говорю, — успевает предупредить меня Люда и тут же, повышая голос, обращается к медсестре: — Так это ж с выписки пациентка, Надя! Глянь, она уже с вещами, на выход! — и тут же похлопывает меня по спине, чтобы я достала и предъявила ей то, что недавно прятала ото всех.
Следуя ее совету, слушаюсь без возражений — достаю из-под мышки рюкзак и демонстрирую его в качестве доказательства, что полностью собрана.
— Люда… — скрестив руки на груди, медсестра смотрит на меня крайне подозрительно. — У нас выписка до двух. Что ты выдумываешь?
— Так и выписали ее до двух! Все документы выдали, карточку куда надо перевели — иди себе с богом! А она не идёт — глянь, извелась вся, от нервов трясётся, — и Люда ни капли не преувеличивает. — Мужика своего ждала-ждала, чтоб забрал, уже по всей палате ее сёстры гоняли, чтоб место зря не занимала!
— И что, только сейчас приехал? — недоверчиво спрашивает Надя, а я в этот момент могу думать только об одном — лишь бы она не потребовала карту выписки. Лишь бы не стала смотреть документы.
По всему видно, что как человек, находящийся в в больничной иерархии на одной из нижних ступенек, она просто играет во власть. Ей нравится, что она может подержать нас на пороге, нравится задавать вопросы начальственным тоном. И, в то же время, рассеянный взгляд и поглядывание из стороны в сторону красноречиво показывают, что Надя не особо заинтересована в соблюдении порядка. Просто — держит нас, потому что может.
— Вона, глянь… — тем временем продолжает убедительно гнуть свою линию Люда. — Сидит её заноза в машине. Явился-не запылился, на пять часов опоздал… Ишь, охламон! Все они охламоны, Надежда. Или, скажешь, не так?
— Это да… — посмеивается Надя. — Тут возражать нечего. А ты из какого отделения? Что-то не сильно похожа на выздоровевшую, — обращается она ко мне, а я не могу сказать и слова, так как боюсь прямо здесь разрыдаться. Мое напряжение слишком велико, особенно от понимания того, что этот допрос от развлечения отнимает у меня время, которое сейчас очень дорого, буквально каждая секунда.
— Та с нашего она! Из травматологи, — снова вступается Люда, и я снова чувствую прилив благодарности к ней. — Ничего такого, три дня полежала, её ж только сверху покоцало. В аварию с мужиком своим попала — ему хоть бы хны, а она, вишь — вся побитая. А внутри — цела-целёхонька. Так чего её держать в палате, у нас что — койки лишние есть?