— Спасибо, теть Поль, — уже в компресс говорит Эмель, от чего ее голос становится глуше. — А точно от запасного входа ключи? Ты ничего не путаешь?
— Точно-точно, — уверенно киваю я. — Так что, пока пожарные приедут, мы уже и сами все сделаем. Надо только Артура будет вывести… твоего дядю, — несмотря на все пережитое, я по-прежнему смущаюсь называть его по-свойски при Эмель, которая, кажется, этого и не замечает.
А ведь всего несколько дней прошло с того момента, как она брезгливо поджимала губы в ответ на мое признание в чувствах к Артуру и переживала, как бы его не посчитали извращенцем за связь со мной.
Все изменилось так быстро и такой дорогой ценой для неё. В мыслях о нашем с Артуром будущем я совсем забыла, что самый крутой слом жизни произошёл, наверное, у Эмельки: первая, увиденная вблизи смерть, первая любовь, первое разочарование во взрослых, первый уход из дома — и вот теперь открытый бунт против семьи, хоть она до последнего старалась встать на место каждой из сторон.
Хорошо ли это для неё? Ведь Эмель совсем не бунтарка в клане Никишиных, в отличие от Артура и Златы. Ей тяжело даются конфликты и противостояния, а тут против своей воли она оказалась втянута в такое…
Но, приближаясь с ней к маленькому пятачку за моим домом, все-таки понимаю — да, хорошо. С Эмель очень вовремя случился Дэн, который со свойственным ему жизнелюбием перетянул её на свою сторону, в свой круг с другими правилами.
Спустя год-два было бы поздно, и Эмель стала бы маленькой копией Наташки, несмотря на то, что в ней нет ни категоричности, ни вспыльчивости матери, и в целом она… добрая. Очень добрая и отзывчивая, пусть не привыкшая много думать, но остро чувствующая. Только без Наташкиной безрассудности ее доброта похожа на мягкий тёплый свет, которым она готова обогреть любого, а не яростно обрушить свою любовь и привязанность — а потом выжечь дотла, при первом же противоречии, как ее мать.
Понимаю, что насчёт «выжечь дотла» — вовсе не красивая фигура речи, пришедшая мне в голову, когда до крыльца чёрного входа остаётся каких-нибудь метров двадцать. Риск этого довольно таки высок, исходя из того, какое светопреставление уже творится.
Моя котельная ярко освещена языками пламени, правда, с парадной стороны, и тени, пляшущие по бокам от дома, напоминают мне удивительных монстров, которых так хочет изгнать собравшаяся толпа.
— М-да… Ад пуст, все черти здесь…
— Что? — тут же переспрашивает меня Эмелька.
— Ничего-ничего, не обращай внимания. Они всё-таки развели костры, да? — спрашиваю я, с беспокойством глядя на взлетающие к небу снопы искр.
Опять эти игрища с огнём — как их любят у нас, несмотря на опасность. Такие забавы не нравилось мне ещё на хуторе у Гордея Архиповича — но тогда во всем происходящем чувствовался контроль, способность обуздать даже самые опасные и безрассудные развлечения. А сейчас народ просто слетел с катушек, и ни о каком контроле не может быть речи.
Больше всего я боюсь, что может вспыхнуть шифер. Если дом загорится сверху — пиши пропало. Я мало что понимаю в пожарном деле, но почему-то все трагические случаи, которые слышала до этого, закачивались словами: «А потом обвалилась крыша и спасти из огня никого не удалось».
— Ну, да, разожгли, — уныло подтверждает мои догадки Эмелька. — Это ж когда дедушка, с тобой говорил, а потом побежал узнать, что случилось, и началось. Мне кажется, они уже не тебя ждут, теть Поля… Им просто ради прикола это все… Я ж говорила — там и одноклассники мои пришли поглазеть, и других знакомых куча. Такие странные… Сначала в кофейне днём сидят, селфятся, умные слова про дружбу и любовь пишут… А потом бегут на поджог к своим мамам или чисто поснимать. Для них это прикол, как и смерть Виолки. Можно видос выложить, в коментах посраться. Нескучно зато!
— Да ладно, Эмель, обычные дела, — понимаю, что осознание этой циничной правды слишком тяжело для неё. — Это не ребята плохие. И даже не ваши… матери, — хоть я и не хочу втягивать ее в свой негатив, всё-таки эти слова даются мне с трудом. — Обычная психология толпы, где каждый раскачивает другого. Ты правильно говоришь — им всем уже все давно пофиг на повод, некоторые, вообще, не понимают, почему они здесь. Народ собрался вместе и отрывается. Это как коллективное опьянение, Эмель, только захмелели они от эмоций и вот этой общности… Как на рок-концерте. Или на митинге. Или на мистериях в древности, когда народ мог голыми руками человека на части порвать, а некоторые ели живых змей и потом совокуплялись.
— С кем? Со змеями? — кажется, на Эмель эта информация не произвела должного впечатления, и вместо объяснения реакций сбрендивших от адреналина людей, испугала ещё больше.