— А сюда на такси ехал? Осторожно! — ловлю его, когда он спотыкается. Странно, сразу Артур казался мне таким тяжёлым, а сейчас я готова тащить его прямо на себе, лишь бы скорее выйти отсюда.
— Нет… Знакомые подкинули… А что случилось, Полин? Почему… пожар? Это у нас, внутри? Проводка коротнула?
— Потом скажу, — я всё-таки не хочу расстраивать его раньше времени. Артур хоть и говорит более связно, но видно, что до конца не пришёл в себя, не может трезво оценить ситуацию, как человек резко проснувшийся и пытающийся казаться нормальным. — Нам главное сейчас выйти. Быстрее выйти.
— А почему… так? Почему не в главную… дверь?
— Так надо… У главной двери как раз и горит. Нам туда нельзя.
Мы проходим мимо стола, о который я успеваю мимоходом опереться, чтобы перевести дух. Теперь — ещё несколько метров мимо импровизированной фотозоны, в которой я почти не снимала — и три железные ступеньки выведут нас наверх, прямиком в пристройку.
Самым трудным будет подъем по лестнице — надо напрячь силы, чтобы вытащить Артура и не грохнуться самой. А там, совсем недалеко — выход. Главное — там выход.
И как только я думаю об этом, немного воспрянув духом — как в большое в окно, расположенное между двух других на боковой стене, влетает камень, со звоном и грохотом пробивая и стекло и деревянные рамы.
Это похоже на фейерверк, на неожиданное шоу — стеклянные осколки, брызжущие повсюду, резко усилившийся шум людских голосов, долетающий в дыру в окне — и новые удары, новые камни, которые летят внутрь и бьют стекла, осыпаясь вниз шумными водопадами.
Все это происходит так быстро и одновременно так медленно, что на долю секунды я, кажется, успеваю заметить как по стёклам бежит паутинка трещин, перед тем как, потеряв целостность, они осыпятся вниз — а потом просто перестаю что-либо понимать от грохочущих звуков, сливающихся безумную какофонию вокруг нас.
Прихожу в себя, когда Артур прислонив меня к груди и развернувшись спиной к летящим внутрь камням и стёклам, тянет за собой все туда же — в сторону ступеней, ведущего в пристройку. Чувствую, как он болезненно дёргается, не переставая аккуратно, прикрывать меня и перемещаться к выходу — кажется, осколки задевают его. Все происходит так нелепо, так неправильно… Неужели нам мало испытаний на крепость? Неужели придётся даже из котельной выбираться под градом камней и ударов, потому что толпа решила пойти вразнос именно сейчас?
— Пригнись, — говорит он мне, как будто за минуту до этого не шатался, едва стоя на ногах. А теперь — опять берет на себя ответственность за происходящее, хотя, я уверена, в голове у него сплошной туман. Скорее, он действует инстинктивно, на адреналине, как и я всё последнее время.
Артур пригибает меня так низко, как только может, и, нависая надо мной, почти бежит, к железным ступеням — и я за ним, легко попался в его шаг. Вдвоём у нас это получается так слажено, что я снова задаю себе этот вопрос — ну почему все вокруг так против нашей связи? Ведь нам так здорово вместе, мы даже от камней и побоев убегаем синхронно, будто репетировали до этого.
По ступенькам, как бы ни было сложно идти, когда Артура пошатывает, а я еле держу его вес на себе, мы поднимаемся, пару раз споткнувшись, но удерживая друг друга, как можем. Вокруг становится как-то слишком светло — едва войдя в дом, я сетовала на плохую видимость, сейчас же яркие пятна пробиваются даже сквозь зажмуренные веки неприкрытого повязкой глаза — я закрываю его на секунду, чтобы отогнать слёзы и унять жжение. Хватаясь рукой за ручку ведущей в предбанник двери, понимаю, что теперь она действительно горячая, мне жжет не только слизистую глаза, но и кожу ладони… И это… больно! Это на самом деле больно, но совсем не так, как от того, что я вижу, высунувшись из-за плеча Артура — в разбитые окна летят даже не камни, а какие-то… горящие шары. Кажется, народ обматывает камни тряпками и поджигает их концы… может, даже смочив каким-то горючим. Иначе, почему они горят так ярко, как метеориты, мгновенно перебрасывая пламя на все, к чему прикасаются?
Вот вспыхивает покрывало на нашей кровати, бескаркасный диван, покрытый синтетическим чехлом, ориентальный светильник — он горит ярко, как будто свечка, его тонкий плафон сделал из рисовой бумаги, как принято на востоке.
Огонь больше не снаружи, он внутри, ещё немного — и он побежит за нами, по нашим следам.
Как хорошо, что нам осталось совсем немного до выхода — а там воздух, пусть задымлённый и душный, но всё-таки воздух, живой, настоящий, а не эта горячая субстанция. Кажется, я даже ощущаю, как съёживаются мелкие волоски носу, по нему и по гортани пробегает что-то горячее — каждый вдох теперь похож на глоток жидкого огня.