— Понял. Тогда еще один вопрос…
— Нет! — выкрикиваю я чуть резче, чем хотелось бы. — Хватит! С тобой нельзя играть! Ты, вообще, не для этой игры! Ты… Ты какой-то сын маминой подруги, вот честно!
— В смысле? — внезапно напрягается Артур и я понимаю, что где-то, сама того не желая, зацепила его, но слишком взбудоражена, чтобы начать разматывать эту ниточку. — Какой еще подруги?
— Маминой! — громко объявляю я и, смеясь, откидываюсь на капот, глядя, как звезды в ночном небе кружатся надо мной в чудесном и немного дурацком танце.
— Полина, — в его голосе проступают напряженные нотки. — Ты о чем говоришь, вообще? Давай не темни. Если что есть сказать — так и говори.
— Да это же мем такой, ну что ты! — совершенно не понимая, почему он психует, объявляю я, поднимаясь и хватаясь за его локти, чтобы снова не соскользнуть. — Сын маминой подруги! Идеальный человек! До которого всем как до луны! И ты знаешь… что-то в этом есть. Ты точно из таких! Слишком хорош. Таких просто не бывает. Где же твои скелетики, Артур? Где твои скелетики?
Он ничего не говорит на это, просто молча берет фляжку из моих рук и делает из нее несколько глотков подряд. Да что происходит? В чем сейчас он сознается?
Мой мозг слишком опьянен парами коньяка, чтобы пытаться сопоставить какие-то факты. Кажется, он скоро совсем отключится — и хорошо. И не надо мне мозг. Во мне бурлит авантюризм в перемешку с возбуждением, мне хочется прекратить игру, и вовремя заметив, движение Артура в направлении оставшийся плитки шоколада, я перехватываю ее и поднимаю над головой, чтобы он не достал.
— Эй, жадина! — в шутку сердится он, шумно выдыхая после такой порции коньяка. — Дай сюда!
Молча кручу головой в знак несогласия и уворачиваюсь от его рук. Все, Артур Гордеев, ты попался. Теперь мы играем по моим правилам.
Он делает ещё одно резкое движение рукой, но я угадываю это и спрыгиваю с капота, отбегая на несколько шагов и протягиваю остаток плитки ему. Но за секунду до того, как он почти схватил ее, кладу себе на язык и зажимаю зубами.
— М-м? — мычу я, отходя ещё на пару шагов и стараясь не выронить подтаявшую плитку. — Хочешь — жабери…
Вообще — то, я хочу сказать «хочешь — забери», но с шоколадом во рту получается вот такая абракадабра. Но по изменившемуся лицу Артура вижу — он прекрасно все понимает.
Я не делаю и шагу назад, просто стою и смотрю, как он подходит и становится рядом, глядя на меня сверху вниз. Секунды ожидания такие длинные и тягучие — как этот шоколад, который еще немного и растечется у меня по подбородку. Чувствую ладони Артура у себя на щеках — он берет мое лицо в свои руки аккуратно, как будто я сделана из фарфора, а ему предстоит попробовать и выпить какой-то новый напиток. И, прежде чем он прикоснется ко мне губами, делаю резкое движение вбок и назад, выскакивая из его очень нежных, легких объятий. Чертов коньяк, что же ты делаешь, куда меня несёт?
— Полина! — в его голосе я слышу настоящее злое веселье, какое бывает, когда я начинаю применять мухлёж и грязные приёмчики.
Не до конца понимая, что делаю, поворачиваюсь к нему и демонстративно разжёвываю последнюю плитку, ещё и облизываюсь, специально оставляя следы на лице — и его прорывает. Он хватает меня в охапку, уже не заботясь о том, чтобы не разбить, как хрупкий фарфор или хрусталь, и я чувствую его губы на своих губах — горячие, сладко-горькие, измазанные шоколадом, как и мои — ему всё-таки немного досталось. Он целует меня с таким азартом и увлеченностью, как будто я — то самое лакомство, которое он прозевал и свой коньяк он закусывает мной. Языком он резко раскрывает мои губы и проходится им по зубам, настойчиво отбирая своё, снимая остатки шоколада, будто с фольги — последние, самые вкусные — и я с трудом сдерживаю ликование.
Артур разозлён, по-настоящему раззадорен, и это чувство дарит ему свободу — как тогда, на корте, когда после аккуратной разминки в его действиях прорезалась настоящая агрессия, которую он скрывал за техничной игрой.
Теперь можно все, абсолютно все — и ему, и мне. Можно жадно изучать его руками, выдергивая футболку из-за пояса джинсов и пропуская ладони под материю, с трудом сдерживаясь от желания не просто попробовать его кожу, а погрузиться, проникнуть сквозь, чтобы почувствовать его изнутри — его вены, его кровь, упругость мышц, напрягающихся на спине и руках, когда он вжимает меня в себя с порывистой силой — как будто пробует на крепость. Что ж, я принимаю вызов, я все вынесу — не вскрикну, когда, войдя ещё больший азарт, он прикусывает мне губу, а потом и шею, когда второй рукой сжимает бедро под платьем так, как будто пальцы свело судорогой, и если он сможет оторвать свою руку, то только с куском моей кожи. Завтра там будут синяки и царапины, но это уже завтра. Что будет завтра — неважно. Даже если завтра и не настанет совсем, меня это мало волнует сейчас.