Когда мы оказались в действительно потрясающем внутреннем дворике музея, мне открылся необыкновенный в своей простоте садик, где всё ещё цвели последние особенные осенние цветы, начинали желтеть листочки, лишь это говорило о приходе осени, которая постепенно забирала права у лета и вступала в свою власть, как это теперь всё чаще случается, с большим опозданием.
Адам усадил меня на траву и достал из кармана телефон.
– Прости, не планировал сегодня фотографировать, но ты кажешься такой правильно неидеальной, - я нахмурилась, но всё равно рассмеялась.
- В очень хорошем смысле, – он щёлкнул телефоном, - просто расслабься и расскажи о себе. А я буду наблюдать и иногда фотографировать, даже не заметишь.
Я приподняла уголки губ и задумалась. Что же я могла рассказывать? Какой обычно режим откровенности?
– Ну, я из Америки, как ты знаешь, мне двадцать три, у меня есть сводная сестра, с которой у меня потрясающие отношения, мы даже живём вместе, - улыбнулась воспоминаниям о Еве, как мы переезжали и как вообще познакомились и стали дружить, как она мне близка.
Прожужжал телефон.
– Не знаю, о чём ты думала, но эта радость и грусть просто потрясающие. Продолжай, – подстёгивал меня Адам.
– Я работаю в аэропорту, точнее, работала. С детства люблю самолёты и всё, что с ними связано. Хотя ужасно боюсь высоты, и летать мне страшно, хотя величие неба не могу не признать, – я откинулась на руки и подняла голову к небу, наслаждаясь голубым бесконечным пространством, ни облачка. Я стянула очки и подставила лицо под солнце, вновь давая себе шанс насладиться веснушками, которые появятся в скором времени в зеркале. Ещё щелчок.
– Почему «работала» и что тогда ты делаешь в Париже? – заинтересовался в первый раз Адам той жизнью, о которой я сама пока ещё ничего не знала и даже не могла давать ответы на вопросы, потому что и сама не могла даже для себя ответить на них. Я пожала плечами и посмотрела на недоумевающего мужчину. Он выглядел великолепно в небрежности: кожаная куртка, чёрная расстёгнутая на две пуговицы рубашка, штаны цвета хаки и замшевые ботинки делали его таким свободным художником, которым он, наверно, и был. Я могла позавидовать его свободе мыслей, и самовыражения.
– Один человек решил, что я должна работать на него, и я не нашла ничего другого, как согласиться и бросить свою привычную жизнь. Он обещал показать мне мир, хотя я этого не просила. Теперь я ношусь по земному шару за ним, одном Богу известно зачем, – я попыталась улыбнуться такому ответу. Он представлял собой не совсем правду, но и не совсем ложь. Что-то среднее между реальностью и моими мечтами.
Адам сел на траву рядом и положил руку на мою. Он смотрел в глаза, но, кажется, пытался заглянуть куда-то глубже.
– Надеюсь, ты сможешь найти ответы, которые ищешь.
Мы просто лежали на траве и смотрели в небо. Не знаю, сколько прошло времени, но то были волшебные мгновения. Такое понимание и близость без слов, я будто обрела частичку себя, такого родного едва знакомого человека. Отрицать его красоту и манеры было глупо, не могла и отрицать, что в моем теле зародились давно потерянные чувства: желание, просто дикое животное желание ощутить силу. Всё идеально складывалось в этом моменте, кроме того, что под головой упорно вибрировал телефон.
«Пропитанный чем?!»
«Каким желанием?»
«Ты собираешься отвечать?»
«Ответь живо!!!»
«Алиса Грин, я требую ответа!»
«Хватит игнорировать меня!!!»
«Мы вернёмся завтра, и я потребую ответа».
«Ты всё ещё работаешь на меня».
«Никаких желаний, ты работаешь и принадлежишь мне».
Я читала все эти сообщения, сидя на траве и не понимая, что вообще происходит. Адам отошёл принести нам кофе и сэндвичи, чтобы были силы продолжить прогулку и насладиться Парижем в лучах уходящего солнца. Осталось всего одно сообщение, и после всех предыдущих я не хотела его открывать. Там могло быть всё что угодно, не удивлюсь уведомлению об увольнении и приказу собирать свои вещи и убираться из Парижа и его жизни.