— Скажите, Черепанов, что мы называем числовой прямой?
Черепок оглядывается. Никто не подсказывает. На уроках математики подсказывать бесполезно.
— Не знаете?
— Знаю.
— Так отвечайте. Я слушаю.
— Я знаю, но я забыл, — улыбается Черепок.
Учитель задаёт ему ещё несколько вопросов, на которые Вовка отвечает точно так же.
— Вы не приготовили урока. Садитесь, «Неуд», точнее единица, — левая щека Александра Антоновича мелко дрожит.
Затем к доске выходит Юра Павлик — «математическая голова», как называет его учитель. Юра всегда занимается всякими вычислениями, математическими викторинами и загадками, решает задачи собственным, оригинальным способом.
— Ну-с, — улыбаясь говорит Александр Антонович и добрым взглядом окидывает маленького веснущатого Юру. — Решите, пожалуйста, задачку № 5.
Юра быстро пробегает глазами условие и так же быстро стучит мелком по доске. Если бы Инка наполовину, нет, хотя бы на одну треть так умела решать задачи, как Юра!
Говорят, что два человека в один и тот же миг могут подумать об одном и том же. Должно быть, учитель и Инка подумали об одном и том же, потому что, когда Юра сел на место, Александр Антонович посмотрел на девочку скучными глазами и холодно произнёс:
— Ивицкая!
Инка подошла к доске, взяла в руки мелок, написала:
«X — 187 = 215». Нужно найти, чему равняется X. Казалось бы, всё ясно. Инка быстро стучит мелком по доске: «215–187; 215: 187». Вдруг от всех этих иксов и простейших уравнений ей делается ужасно скучно.
«И как ему не холодно в одной тельняшке?» И со всей ясностью возникает перед глазами девочки синеглазый беспризорник Руслан. Снова она что-то вычитает, делит и множит, но это явно не то. Подружки смотрят на неё горестно, а учитель презрительно.
— Садитесь! — говорит он ледяным тоном.
Отметкой можно не интересоваться. «Неуд», точнее единица.
Инка садится на место и чувствует, как у неё горит нос. Когда она волнуется, у неё всегда горит нос.
Учитель начал объяснять новый материал, но Инка так расстроена, что и не пытается слушать.
«Хорошо ещё, — думает она, — что «неуд» влепили только мне, и бригада не пострадала».
Переменка коротенькая, и Инка даже не успевает рассказать подружкам об интересной встрече в парке.
Следующий урок — украинская литература.
Широко распахнув двери, входит Павло Остапович. Его, единственного из учителей, дети не наградили прозвищем.
Да и зачем, собственно, придумывать прозвище учителю, когда настоящее имя отчество так подходит ему. У Павла Остаповича мягкий, чуть глуховатый голос, грустные глаза и высокий шишковатый лоб.
Он называет учеников по-своему — ласковым и коротким словом — «дiтки». Обращаясь к девочке, он говорит: «доню», к мальчишке — «козаче» или же «синку». Даже нарушитель дисциплины, курильщик и отчаянный заводила Черепок смущённо улыбается, когда слышит обращённое к нему «синку». У обладателя многих «неудов». Черепка, по украинской литературе отметка «очень хорошо». Да что Черепок! У всей группы по украинской литературе — «очень хорошо»! И ничего в этом удивительного нет. То, что рассказывает учитель, входит в душу ученика ярко и прочно, на долгие годы, на всю жизнь.
Детство и юность свою Павло Остапович провёл в одном из маленьких и тихих городков Украины. В грозовые дни тысяча девятьсот пятого года тихий городок этот зажил тревожной жизнью. Заволновались, забурлили окрестные сёла. Взбунтовавшиеся крестьяне увозили хлеб с полей помещиков, громили их усадьбы, рубили лес. По ночам, охваченные пламенем, горели экономии. А в уездном городке, в деревянном домике с занавешенными окнами, учитель гимназии Павло Полищук перепечатывал на гектографе обращение Центрального Комитета РСДРП, в котором большевики призывали крестьян к решительной борьбе с царём и помещиками.
В те дни Павло не знал ни минуты отдыха. По ночам участвовал в подпольных собраниях, днём ходил по пригородным сёлам, выступал на сходах. Взволнованно говорил молодой революционер крестьянам об их беспросветной, каторжной жизни, о кривде, о надругательствах, которые терпят они от помещиков и царских урядников. Не раз бросал он в жадно слушающую толпу пламенные строки любимого поэта:
Поздней осенней ночью тысяча девятьсот восьмого года Павла Полищука арестовали, привезли в Киев и посадили в Лукьяновскую тюрьму.