В конце концов, я оставляю ее плакать и решаю найти свою комнату. Я не могу помочь ей. Я даже не знаю ее.
Мне хочется спрятаться, пока что-нибудь не выясню. Например, кто я, черт побери, такая!
Дом меньше, чем я думала. Кроме того места, где сидит и плачет моя мама, есть кухня и маленькая гостиная Они маленькие, широкие и опрятные, максимально заполненные мебелью, которая не выглядит так, будто принадлежит этому месту. Дорогие вещи в недорогом доме.
Вижу три двери. Первая открыта. Я заглядываю внутрь и вижу покрывало в клетку. Спальня моих родителей? По покрывалу в клетку я понимаю, что не моя. Я люблю цветы. Открываю вторую дверь: ванная комната. Третья комната слева по коридору. Я захожу внутрь. Две кровати. Я стону. У меня есть брат или сестра.
Закрываю за собой дверь и оглядываю совместное помещение. У меня есть сестра. Судя по ее вещам, она младше меня, по крайней мере, на несколько лет.
Я с отвращением смотрю на постеры с музыкантами, которые украшают ее часть комнаты. Моя часть проще: односпальная кровать с темно-фиолетовым одеялом и черно-белый рисунок в рамке, который висит на стене над кроватью. Я сразу понимаю, что это что-то из того, что фотографирует Сайлас. Сломанная калитка, которая висит на петлях; вьющееся растение, пробирающееся сквозь ржавые железные вилы, не такой темный рисунок, как те в его комнате, возможно более подходящий для меня. На ночном столике стопка книг. Я протягиваю руку к одной из книг, когда жужжит мой телефон.
Сайлас: «Ты в порядке?»
Я: «Думаю, что моя мама — алкоголик, и у меня есть сестра».
Его ответ приходит через несколько секунд.
Сайлас: «Не знаю, что сказать. Так неловко».
Я смеюсь и откладываю свой телефон. Мне хочется порыться везде, посмотреть, найду ли я что-нибудь подозрительное. В ящиках все аккуратно. Должно быть, у меня обсессивно-компульсивное расстройство. Я бросаю в разные стороны носки и нижнее белье, чтобы посмотреть, разозлюсь ли.
В ящиках ничего нет, и на прикроватной тумбочке тоже. В сумке под кроватью нахожу коробку с презервативами. Я ищу дневник, записки, написанные друзьями.
Ничего.
Я лишенный своеобразия человек. Скучно, если не считать тот рисунок над кроватью. Рисунок, который дал мне Сайлас, а не я сама выбрала.
Моя мама на кухне. Я слышу, как она хлюпает носом и готовит себе еду. Она пьяна, я так думаю. Может мне стоит задать ей несколько вопросов и она не вспомнит, что я их задавала.
— Эй, эээ…. мам, — зову я, подходя к ней.
Она прекращает готовить тост и смотрит на меня осоловелыми глазами.
— Так, я была странной прошлой ночью?
— Прошлой ночью? — повторяет она.
— Да, — говорю я. — Ну знаешь…, когда пришла домой.
Она размазывает ножом по хлебу масло.
— Ты была грязная, — произносит небрежно она. — Я сказала тебе принять душ.
Я думаю о грязи и листьях на кровати Сайласа. Значит, возможно, мы были вместе.
— Во сколько я пришла домой? Мой телефон сел, — вру я.
Она прищуривается.
— Около десяти часов.
— Я говорила что-нибудь… необычное?
Она отворачивается и бредет к раковине, у которой кусает свой тост и смотрит на сток.
— Мам! Сконцентрируйся. Мне нужно, чтобы ты ответила.
Почему это кажется знакомым? Я умоляю, она игнорирует.
— Нет, — отвечает она просто.
Тогда у меня появляется мысль — одежда с прошлой ночи. Снаружи кухни есть маленький чулан, с установленной в нем стиральной машинкой и сушкой. Я открываю крышку стиральной машинки и вижу небольшую кучу одежды, скомканную внизу барабана. Я достаю ее — определенно моего размера. Должно быть, я бросила ее сюда прошлой ночью и попыталась смыть доказательство. Доказательство чего? Я засовываю пальцы в карман джинсов и роюсь внутри, есть комок бумаги, превратившийся в плотную, влажную массу. Откидываю джинсы и несу комок в комнату. Если я попытаюсь развернуть его, он, возможно, развалится. Я решаю положить его на подоконник и подождать, когда обсохнет.
Пишу сообщение Сайласу.
Я: «Ты где?»
Жду несколько минут и, когда он не отвечает, пишу снова.
Я: «Сайлас!»
Интересно, я всегда так делаю — достаю его, пока он не ответит?
Я посылаю еще пять сообщений, а затем швыряю телефон через комнату и зарываюсь лицом в подушку Чарли Винвуд, чтобы поплакать. Возможно, Чарли Винвуд никогда не плакала. Судя по ее комнате, у нее нет индивидуальности. Ее мама алкоголик, а сестра слушает дерьмовую музыку. И откуда я знаю, что постер над кроватью моей сестры подразумевает ее любовь к музыке в стиле «бум и бах», но не помню имени своей сестры? Я шагаю на ее сторону маленькой спальни и роюсь в ее вещах.