- Я боюсь за вас, - с мягким укором произнесла Марина. – И за нее, и за тебя. Пойми, неизвестность пугает, даже если за ней нет ничего страшного. Нельзя вечно смотреть на мир сквозь забрало.
- Я знаю, - Игорь заставил себя повернуться к ней и выдавить улыбку. – Знаю.
- А я боюсь крови.
Родители синхронно подпрыгнули на кровати. «Что она успела услышать? – стукнуло в голове у ее отца. – И в какой еще кошмар это переработает ее психика?»
- А неизвестности не бывает, - сказала материализовавшаяся словно из воздуха Аллочка. - Есть только нежелание знать. Если очень-очень захотеть, можно собрать любую картинку. Надо только уметь собирать паззлы.
- Кто тебе это сказал? - спросила Марина, живо представив свежую седину у себя на висках.
- А кого забрало? - не стала отвечать девочка.
- А кого забрало? - эхом откликнулась мама.
- Кого забрало? - чуть запоздав, повторил папа, но сообразил он первым. - А, это рыцарский доспех для лица, крепился к шлему, очень неудобный, с узкими прорезями для глаз...
- Милая, почему ты не спишь? - опомнилась Марина. - Уже глубокая ночь...
- Я боюсь крови.
Родителей передернуло.
- Мне приснилась кровь. Много крови.
- Милая… - голос Игоря заметно дрогнул.
- Высокий дом с выбитыми стеклами. Там были злые люди. Они смеялись и били друг друга кулаками, молотками, ножами… Некоторые раздевались и терлись друг о друга, а потом тоже били, и смеялись, смеялись, смеялись… А потом из-под шкафа выглянул Веля. Не так, как выглядывает сейчас из-под нашего. Не так, как выглядывают кошки, а так, как выглянул бы человек…
Родители, не сговариваясь, повернулись в кровати так, чтобы не выпускать из поля зрения ни шкаф, ни дочку.
- Он вылез из-под шкафа, весь в крови. И он был не один...его было много. Он стал страшно кричать и рвать людей когтями. Они тоже кричали. Они все кричали точно так же, как он закричал в последнюю секунду жизни. Только крови было гораздо больше. Мне кажется, Веля больше никого не любит. Или любит, но не так, как раньше. Ему было слишком больно. Ему и сейчас больно. Разве ты не чувствуешь, мамочка?
- Что ты такое говоришь, милая? – голос мамы тоже дрожал.
- Ему больно. Он кричит. Он так страшно кричит... Его боль сильнее, чем он может вынести. Он хочет делиться своей болью. Если он перейдет эту дорогу, он сделает больно и мне, и тебе, и тебе, папочка. Он всем будет делать больно. Наверное, чтобы было честно. Чтобы не только ему было больно...а почему люди делают больно друг другу?
От неожиданности вопроса в мамином подсознании проснулся педагог. В состоянии полного отключения мозга она выдала:
- Дерутся только некультурные люди, потому что не понимают, что это плохо. Для развлечения или чтобы что-то отобрать. Таких лучше обходить подальше.
Девочка задумалась. Родители снова вспомнили, как дышать.
- Тогда я хочу, чтобы Веля пришел. Он научит людей, что такое боль. Всех людей научит, ведь его теперь много. Больше никто не будет драться для развлечения. Иначе Веля их задерет. Задерет! Задерет! - топнула она ногой.
Где-то на улице завизжала чем-то очень недовольная кошка. Такого эффекта не произвела бы и влетевшая в окно граната – мама вскрикнула, а папа дернулся в сторону и свалился с кровати, запутавшись в одеяле.
- А если сквозь забрало тебе чего-то не видно, поверни голову, мамочка. Просто поверни голову. А лучше сними шлем.
Остаток ночи прошел как в горячечном бреду. Игорь взял дочь на руки и зачем-то ежеминутно трогал ее лоб, повторяя «ну-ну, все хорошо». Марина сообщила, что вызывает «ноль три», а когда ее муж попробовал возразить, вдруг впервые за все годы брака крикнула: «Хватит!» Звонок за звонком она торопила загадочное «ноль три», раз за разом, чуть не плача объясняла, как найти их коттедж. Потом все наскоро оделись и вышли на улицу, под единственный работающий фонарь. Игорь вновь попытался закурить, но тут же закашлялся и смял сигарету в руке, словно его напряженная гортань отказалась пропускать сквозь себя горький дым. А потом подъехала большая белая машина с красным крестом. И в машине Алла умиротворенно заснула.
***
По улице пронесся маленький смерч, подхватив с асфальта газету и закружив ее в издевательски-залихватском танце, насмехаясь над ее полной беспомощностью. Кукла чувствовала над собой нечто похожее, неуверенно шагая на своих тонких, почти негнущихся ногах. Да, холодная и безразличная власть смутного призрака безымянного чувства, который вел ее вперед – совсем не то же самое, что привычная и естественная власть Хозяина. Но именно поэтому выбора у куклы не было.
Вокруг безликие коробки домов переходили в уродливые развалины, мосты обрывались в воздухе и изгибались под невозможными углами, подземные переходы манили зияющей чернотой и сладкими запахами плесени и сырого мяса. Иногда издалека, слышался режущий крик неописуемой боли и отчаяния, переходивший в исступленный булькающий хохот. Один и тот же голос, раз за разом, с разных сторон – отзвук несбывшегося прошлого, а может, и давно забытого будущего.