Если я захочу, я смогу прочесть её мысли, увидеть, что Она думает. Но я не хочу. Мне просто неинтересно. Мой мир – души, которые я веду по последней дороге. Привязываться к ним смысла нет. Я знаю.
Хотя это знание досталось мне тяжело. В одном из первых путей, довелось мне вести мудреца…или безумца – я не знаю, наверное, истинный мудрец всегда безумец, но это был самый долгий и самый любопытный (проклятие!) путь. Он рассказывал о том, как жил в бочке, и как в этой бочке был сожжён, размышлял о природе человеческого ничтожества и добродетели, и, самое славное – от меня не требовалось никакой реакции – ему важно было высказаться до конца самому.
И когда мы дошли до конца, он, не спросивший у меня ни разу о собственной участи, выдохнул и улыбнулся:
–Делай своё дело.
Лицо его, тающее в последнем вареве мироздания, было спокойным и счастливым – он сказал всё, что хотел сказать, даже неважно ему было то, что последние его речи никто не слышал.
Прощаться с этим мудрецом было тяжело: казалось, он понимал всё, что было непонятно даже мне.
–Когда мы придём? – Она спрашивает, устав от молчания.
–Скоро.
У каждого длина своей дороги своя. Здесь нет времени, нет усталости, нет голода и жажды, но идти по-человечески утомительно. Но надо пройти. Мне до двери, душе же за порог. С кем-то идёшь легко и быстро, не успевая даже про себя до тридцати шагов сосчитать, а с кем-то можно и дальше десяти тысяч досчитаться. Тут не угадаешь.
От чего это зависит, я, если честно, тоже не знаю. Наверное, в полном сборнике рассказано и об этом, но я не стану его читать – мне не нужно. Это не спасёт меня от моей участи, да и увлекательным чтивом не станет.
А ещё, возможно, если я прочту, я пойму, почему дьявол – песок, а бог – камень, и этого я тоже не хочу. По опыту знаю – разгадки самых сложных тайн примитивные и разочаровывающие.
–А что там? – Она начинает нервничать. – Суд?
–Какой Суд? – я оглядываюсь на неё. Она ещё держится спокойной, но теперь с трудом. Принять весть о смерти ей было легче, чем принять неизвестность.
–Ну… – Она поводит в воздухе рукою, – где определят какая моя душа. Грешная ли…святая.
–Кто определит? – люди иногда ждут такого судилища, не желая принять или хотя бы услышать простой истины: их души не будут судить. Если бог камень, а дьявол песок, то кто станет судить их? Величайшая кара для души, без всякого определения степени её грешности или святости, состоит в другом. А человек и на земле может помучиться.
–Ангелы? – Она смотрит на меня искоса. – Ну не такие ангелы как ты, а другие…с крыльями и нимбами.
–Думаешь, я ангел? – я улыбаюсь. Я не умею смеяться, но улыбаться могу.
–Ангел Смерти, – серьёзно соглашается Она.
Я киваю:
–Красиво звучит.
Только ангелы живут в мире людей. Они не при делах здесь. И я даже не смерть в чистом виде. Я вообще всё, что есть в мире, и в то же время – глухота и пустота. Я и мои агенты организовываем приход душ сюда, каждый по-своему, каждый отвечает за свою душу, данные которой выпадают по жеребьёвке каждый день.
Именно по этой причине я всё и ничего. Я – вода, что заполняет лёгкие. Я – огонь, что пожирает плоть. Я – уродливые гнойные струпья, что ползут по телу. Я – змея, что полна ядом и испугом. Я – обвал, сталь, свинец, петля, нелепость, глупость и стечение обстоятельств. Я, в конце концов, проводник, у которого даже ответвлений в единственной дороге туда-обратно в посмертиях и проводах нет.
Я то, что убивает и то, что провожает к порогу, но не переступает его.
–Что меня ждёт? – Она останавливается, всем своим видом демонстрируя категоричность. Ну просто точь-в-точь один римский император, который в знак протеста к собственной смерти, сел на дороге, прямо в песок, и принялся распевать кабацкие песни.
–Думаешь, поможет? – наблюдать было забавно, но не настолько, чтобы долго стоять на одном месте. – Ты уже мёртв!
–Искусство нельзя убить! – фанатично возразил император. – А я принадлежу к искусству, я – великий артист! И я бессмертен.
Пришлось прибегать к радикальным мерам. По доброй воле он вставать не желал. Зато быстро передумал бунтовать, когда увидел мой настоящий облик, и понял, что я могу доставить его и по кусочкам…
–Ну? – Она требовательно смотрела на меня.
Неужели Она думает, что я ей скажу? Это тайна. Великий секрет, который может пошатнуть человеческое общество, разуверить его во всём.
–Там что-то страшное, да? – Она отшатывается, смотрит теперь с ужасом. – Там ад? Пламя? Змеи? Черти?
Всё это можно сносить. И пламя, и змеи, и чертей – если были бы ещё эти черти, конечно! Одно лишь не выносит человеческая дуга – пустоты – и именно к пустоте я веду каждую душу. Потому что таков мой долг, который, наверное, вплетается в какой-то общий план мироздания. И ещё потому что я завидую тому, что они жили и чувствовали, а я нет.