Люди слушали, удивленно, недоверчиво качали головами и мало-помалу начинали роптать.
Перебегая из леска в лесок сжатым ржаным полем, немилосердно коловшим лапы, он краем уха уловил приглушенную возню из высокого, разворошенного снизу стожка. Там, в золотом гнездышке из соломы, жарко любились двое — мужчина и женщина, — помолвленные, но еще не женатые парень и девушка, укрывшиеся от праведного гнева родителей, а может, и сами родители, уставшие таиться за ненадежными занавесями от любопытства повзрослевших детей… да мало ли у кого кровь взыграет.
Он так и пробежал бы мимо, улыбаясь про себя, как вдруг возня прекратилась, и ведьмарь услышал мужской голос, со смешком говоривший:
— …она, конечно, дуреха дурехой, зато приданое за ней дают знатное! Шутка ли сказать: две десятины пахотной земли, да какой — вместо масла на хлеб мазать можно.
— А с лица вроде ничего, — лениво откликнулся томный женский голос — И статью вышла…
— Тоже мне, стать нашла — худая да узкобедрая, ухватиться не за что…
Из стога вновь послышались возня, двухголосый смех, шуточные вскрики: «Уйди, окаянный! Не трожь, не купил!» Потом все улеглось, и мужской голос продолжил:
— Одного, хорошо, двух родит — и сама в могилу сойдет. А я тебя в жены возьму…
— Да ну, брось, кобель блудливый! — недоверчиво рассмеялась женщина. — Еще первую жену со свету не сжил, да что там — толком не сосватал, а ко второй руки тянет!
— Небось сосватаю! — уверенно пообещал мужчина. — Я ж тебе говорю: она дуреха дурехой, всему, что ни скажи, верит, да вдобавок — малахольная. Сам однажды видел, как она по лесу шла да с сороками разговаривала, чисто с девками на селе. А сейчас, под сглазом-то, и вовсе пуганая стала, от людей шарахается, всюду ей злыдни мерещатся. Только мне и доверяет. А я ей так говорю: «Вот выйдешь, Леська, за меня — и вся порча разом отступится. Я небось тебя от самого черта обороню». Глазами хлопает, как корова, но — верит. Даже не догадывается, дуреха, кто ей давеча хлебной закваски в суп плеснул. А с заломом как носилась! Смех вспомнить…
Волк и сам не заметил, как из-под приподнятой губы вырвалось глухое, клокочущее, исполненное лютой ненависти рычание.
Его услышали. Под слоем соломы завозились, заойкали, и мужчина, одной рукой подтягивая портки, а в другой сжимая короткий широкий нож, кубарем выкатился из стога.
Выкатился и увидел ведьмаря, неподвижно стоящего в пяти шагах.
— Чего тебе, колдун? — нагловато щеря зубы, спросил мужик, совладав с первым испугом. — Так поглядеть пришел али самому невтерпеж с бабой позабавиться? Так или эдак — вали отсюда подобру-поздорову, пока еще есть с чем на девок охотиться!
Ведьмарь молча, пристально смотрел на парня, в то время как недавняя волчья натура постепенно уступала место человеческой, способной облечь мысли в слова.
Парень, видя, что ведьмарь не отвечает — никак в портки со страху наложил, упырь проклятый! — наступил ногой на краешек его тени и вдавил носок в землю. Ведьмарь усмехнулся — как всегда, про себя. В народе бытовало поверье, что ведьмари якобы совершенно нечувствительны к телесной боли и единственный способ прищучить неклюда — направлять удары в его тень. Тень неожиданно колыхнулась, поменяла очертания и примерилась цапнуть нахала за ногу острозубой черной пастью. Ведьмарь усмехнулся вторично — уже напоказ, когда перепуганный парень отдернул ногу, отпрыгнул назад и чуть не повалился на спину.
На волю, вытряхивая соломины из блудливо распущенных волос, выбралась, сложной скромностью оправляя платье, рослая пышнотелая деваха. Была она некрасива, ряба, но — доступна, чем и брала.
— А этого кой черт принес? — удивилась она, сторонясь непрошеного гостя.
— Черт принес — черт и унесет! — озлился парень, закатывая рукава.
Худощавый и невысокий, ведьмарь мало кому казался достойным противником. Даже в лучшие дни. Вчера же он выплеснул в кусты половину своей крови и прекрасно отдавал себе отчет, что выглядит, мягко говоря, неважно. И без того резкие черты лица осунулись до острых граней, глаза лихорадочно посверкивали на дне черных ям. Больше всего на свете ему хотелось добраться наконец до своей избушки, завалиться на постель — ничком, не раздеваясь, — и окунуться в полудрему, зная, что кошка рано или поздно приползет к нему под бок и свернется калачиком, скупо делясь шелковистым теплом. Не стоило сегодня чаровать… ох, не стоило!.. Но тогда — не сразу, лет через десять, когда светловолосый мальчик подрастет и войдет в силу, — по лесу снова разнесся бы торжествующий вой волкодлака.