Процесс по «делу Тактического центра» был публичным. Николай Александрович присутствовал на всех заседаниях. Среди обвиняемых было много его знакомых. Впечатление процесс оставил очень тяжелое – бездарная инсценировка правосудия, участь обвиняемых была заранее предрешена. Люди по-разному переносят испытания, так было и в этот раз – одни обвиняемые держались с достоинством, другие – унижались.
Советское правительство по-разному относилось к Николаю Бердяеву. Например, когда был назначен особый паек для двенадцати наиболее известных деятелей культуры (в шутку их называли «двенадцать бессмертных»), в их числе был и Бердяев. Философ не понимал, почему его поставили в привилегированное положение, тем более что в это время он был арестован и сидел во внутренней тюрьме ЧК. Он объяснял себе происхождение пайка тем, что в то время в Кремле еще находились представители старой русской интеллигенции – Каменев, Луначарский, Бухарин, у них было особое отношение к деятелям культуры, не принявшим сторону коммунизма, и они пытались смягчить притеснения интеллектуальной элиты России.
Однажды Бердяев получил академический паек и привез в Книжную лавку мешок селедок. Он спросил у Осоргина, сколько селедок следует дать извозчику. Осоргин очень серьезно ответил, что нужно дать пять штук. Бердяев переспросил, точно ли пять? Тогда Осоргин ответил, что лучше дать извозчику шесть селедок. Николай Александрович снова засомневался. Осоргин посоветовал дать семь. Так дошли до девяти. Бердяев спросил, не следует ли выбрать извозчику самых больших и жирных селедок, и, прибавив еще одну, расплатился. Извозчик был очень доволен, и, сняв шапку, долго благодарил Бердяева. А тот, тонко разбиравшийся в философских вопросах, никак не мог определить для себя – сколько селедок следует отдать извозчику, чтобы оплатить его труд.
Некоторое время большевики не особенно пристально следили за деятельностью творческой интеллигенции, это объяснялось тем, что в стране была разруха, голод, интервенция, – было просто не до них. Ситуация изменилась в 1922 году, когда власть серьезно занялась идеологией. Философия сделалась оружием, а инакомыслие угрожало существующему строю. Начались антирелигиозные преследования.
Лето того года Бердяевы проводили вместе с друзьями – писателем Михаилом Осоргиным и его женой Рахилью, в Звенигородском уезде, в Барвихе. Кругом леса, рядом Москва-река. Бердяевы и Осоргины собирали грибы, отдыхали. В деревне об ужасах режима как-то забывалось. Однажды, единственный раз за все лето, Николай Александрович поехал в Москву. Ночью к нему пришли с обыском и арестовали его. Неделю Бердяев просидел в тюрьме ЧК. Бердяева обвинили в антисоветской деятельности и объявили, что по решению Политбюро ЦК РКП(б) и Президиума ВЦИК его высылают за пределы России. Философу показали два документа: анкета, в которой он в ответ на вопрос о наилучшей форме государственного устройства, написал: «аристократическая республика», и приговор, в котором его предупреждали о расстреле в случае попытки самовольного возвращения в Россию.
Кроме Бердяева, высылке подлежала целая группа писателей, ученых, общественных деятелей, неугодных коммунистическому режиму. В какой-то степени им повезло, потому что больше представителей культуры за границу не высылали – инакомыслящих бросали в тюрьмы. Отношение к вынужденному отъезду было у Бердяева двойственным. Он не хотел эмигрировать, но знал, что уезжает в страну, где не ограничивают свободу слова, творчества и вероисповедания и где он сможет сделать гораздо больше, чем на родине. Большевистское правительство обратилось к Германии с просьбой дать персонам, проживание которых в России нежелательно, визы для въезда в Германию. Канцлер Вирт ответил, что Германия – не Сибирь, и ссылать в нее русских граждан нельзя. Но если русские ученые и писатели сами обратятся с просьбой дать им визу, Германия охотно окажет им гостеприимство. Немецкое посольство отнеслось с сочувствием к высылаемым, каждому предоставили персональную визу в Германию, вопреки желанию советской власти оформить коллективную визу для депортируемых.
В связи с депортацией Николаю Александровичу приходилось часто бывать в ГПУ. Однажды, дожидаясь следователя, он встретил представителей духовенства. Это были «живоцерковники». «Живая церковь» – одна из организаций, представлявших так называемый обновленческий раскол в Русской православной церкви, возникший в послереволюционные годы. Философ желал реформы церкви, но к представителям «Живой церкви», начавших преобразования с доносов на патриарха, относился с крайней неприязнью. В приемной ГПУ Бердяев встретил епископа Антонина, с которым был знаком по собраниям Религиозно-философского общества в Петербурге. Антонин подошел к Бердяеву, заговорил, вспоминая прошлое. Философ был сдержан, даже сух, ему претило разговаривать с человеком, писавшим доносы.