О причинах, по которым императрица захотела, чтоб Николай Павлович учился греческому языку, мы узнаём из одного рапорта Аделунга императрице (от 8 октября 1813 года): «Когда вашему величеству благоугодно было, – говорит он, – повелеть мне заняться с его императорским высочеством началами греческого языка, вы соизволили прибавить, что познание этого языка вам кажется необходимым для понимания весьма многих терминов из области наук, искусств и разговора, происходящих от греческого языка и принятых во французский. <..> Чтобы придать этим занятиям более занимательности, я присовокупил объяснение военных греческих древностей, рассказы об их празднествах и играх, описание городов Геркуланума и Помпеи и многие другие предметы, столько же сообразные с моею задачею». В заключение Аделунг просил у императрицы дозволения прочитать великому князю курс древней мифологии, утверждая, что сие будет необходимо столько же для основательного рассматривании произведений изящных искусств и для дальнейших успехов в греческом языке, сколько и для избежания того, чтобы великий князь не ознакомился с мифологиею посредством какой-нибудь новейшей книги, которая «слишком заняла бы его воображение», и проч. Едва ли, впрочем, это предложение Аделунга не клонилось более к тому, чтобы продлить свои уроки после окончания прежних, и не один он предлагал вовсе ненужные длинные курсы, которые легко было заменить прочтением двух или трех хороших книг. <..> Нет сомнения, что Николай Павлович, с свойственною ему проницательностью, умел оценять и подобных преподавателей, и их побудительные причины, и потому, презирая их поверхностные курсы, не питал и к ним лично большого уважения, как видно, например, из одного журнала 1810 года, где читаем, что, «ласкаясь к господину] Аделунгу, великий князь вдруг вздумал укусить его в плечо, а потом наступать ему на ноги» и повторял это много раз.
Одно, в чем ни один из преподавателей и воспитателей Николая Павловича никогда ему не отказывал, это была чрезвычайная его память. Примеров ее в отношении к учебным предметам можно бы привести весьма много, но достаточно будет и одного отзыва журнала 1811 года 10 января: «репетиция космографии была, – сказано тут, – новым доказательством превосходной памяти великого князя, потому что он, в продолжение многих уже лет не занимаясь этим предметом, вполне, однако же, удовлетворил всем вопросам». <..>
В продолжение последних лет своего воспитания Николай Павлович сохранил всю ту строптивость и стремительность характера, всю ту же настойчивость и желание следовать одной собственной своей воле, которые уже и в предыдущий период давали столько заботы его воспитателям, и с возрастом эти качества даже еще более усиливались. Несколько примеров из дневных журналов могут дать достаточное понятие о физиономии этого своеобразного характера в описываемую эпоху и об отношениях Николая Павловича к окружавшим его лицам.
Еще характернее следующая черта: в конце того же 1809 года Арсеньев за что-то по обыкновению выговаривал и читал наставление великому князю. Вероятно, все это сильно надоело последнему, и он, наконец, вскричал: «Вам это не нравится, – а я привык так делать!». Арсеньев грозился жаловаться, ожидая (говорит он), что Николай Павлович, как прежде в случае грубости или дерзости бывало, станет просить прощенья, но он остался при своем. Однако же на другой день, когда прошел первый пыл заносчивости, великий князь раскаялся и просил у Арсеньева извинения, но отнюдь не из страха наказания, а сожалея, что огорчил воспитателя, который был ему предан.