О чрезвычайной подозрительности «ангела» Александра I даже по отношению к членам семьи свидетельствуют некоторые фразы из воспоминаний Александры Федоровны: «Александр, столь добрый ко мне, был, однако, для меня причиною большого огорчения. Оставаясь везде самой собою, то есть действуя без расчета и показывая себя таковою, какова я была на самом деле, в надежде быть понятой, я не уразумела подозрительного характера императора — недостатка, вообще присущего людям глухим, император с трудом мог расслышать своего визави за столом и охотнее разговаривал с глазу на глаз с соседом. Ему казались такие вещи, о которых никто и не думал, будто над ним смеются, будто его слушают затем только, чтобы посмеяться над ним и будто мы делаем друг другу знаки украдкой от него. Эта подозрительность доходила до того, что становилось прискорбно видеть подобные слабости в человеке с прекрасным сердцем и умом… Мы называли его в наших интимных письмах просто ангел, а не император, и, разумеется, он не мог найти людей более преданных ему, чем Николай и я»{185}. О подозрительности и скупости Александра I писали и другие современники{186}, а Денис Давыдов обратил также внимание и на его кокетство: «…Конечно, блестящий ученик Лагарпа, коего подозрительный и завистливый характер немало всем известен, не был лишен недостатков, вполне женственное кокетство этого Агамемнона новейших времен было очень замечательным…»{187}
Семейная жизнь Александра I не удалась. Брак, подготовленный Екатериной II, не стал счастливым, хотя сначала таким казался. Он был заключен с дочерью маркграфа Карла Баден-Дурлахского принцессой Луизой-Марией-Августой (родилась в Карлсруэ 13 января 1779 года, миропомазана 9 мая, обручена 10 мая, повенчана 28 сентября 1793 года), когда Александру Павловичу не исполнилось 16 лет, а невесте — 15. Накануне бракосочетания, когда молодая пара забавлялась игрой в жмурки, веревочку и фанты, придворные умилялись. «Это Психея, соединенная с Амуром», — говорила о них Екатерина II{188}. В «Секретных записках о России» Ш. Массон писал о Елизавете Алексеевне: «Она полюбила молодого великого князя, который должен был стать ее супругом и был равен ей красотой и скромностью. Она от чистого сердца готова была делать все, что от нее требовали: изучала русский язык, брала уроки греческого катехизиса и в скором времени уже могла публично исповедать свою новую веру; бородатый епископ совершил над нею таинство миропомазания, нанеся миро на ее нежные обнаженные руки и ноги, после чего она была провозглашена великой княгиней Елизаветой Алексеевной. Екатерина предпочла дать ей собственное отчество…»{189} Сбылась, однако, русская примета, предвещавшая несчастье. Приближаясь к трону Екатерины II при первом еще приеме, Луиза, споткнувшись о его ступеньку, упала. От Елизаветы Алексеевны Александр I имел двух дочерей, умерших в младенчестве. Особенно близко она восприняла рождение 18 мая 1799 года княжны Марии Александровны, так же как и смерть ее 27 июля 1800 года от той же болезни, от которой скончается и Александр Павлович, — воспаления мозга. Это был психологически трудный период в ее жизни, заполненный тайными письмами к матери с обличением произвола Павла I и желанием «революции». «Последняя улыбка замерзающей Психеи, — писал Д. С. Мережковский, — любовь, если это можно назвать любовью, к гр. Головиной. Любовь Психеи к Вакханке»{190}. Когда Александр Павлович нашел ее письма к подруге, он потребовал объяснений. Впрочем, пограничной полосой между супругами пролегла ночь с 11 (22) на 12 (23) марта 1801 года. В отличие от Александра Павловича Елизавета смогла сказать открытое «да» и перевороту, и убийству Павла I. По мнению некоторых современников, среди пьяных военных, заполнивших Михайловский замок, непродолжительное время она была единственной властью. «Вот чего не мог простить ей Александр, — писал Д. С. Мережковский. — Произнесенное «да» легло между ними безмолвной чертой, связало и разделило их навеки. Она была ему не по плечу. Он хотел любить свободу, — она любила; с ним делалось, она делала. Для слабой тетивы слишком тяжелая стрела»{191}. К своей супруге Александр Павлович постепенно охладел, причем Мария Федоровна во многом ставила это в вину своей слишком язвительной и умной невестке.
С 1801 года началась близость Александра I с супругой обер-егермейстера Дмитрия Львовича Нарышкина, имя которого было упомянуто в известном пасквиле, полученном А. С. Пушкиным 4 ноября 1836 года. Уже в 1804 году секретарь Саксонского посольства в Петербурге писал об императоре: «В обществе император беседует большею частью с женщинами; а столь молодой, красивый и любезный монарх, конечно, имеет успех. До сих пор он остается верен одной привязанности и избрал предметом ее самую красивую женщину при дворе. Мария Антоновна Нарышкина, полька по происхождению, рожденная княжна Четвертинская, сумела снискать расположение Александра I, и он верен ей уже три года, несмотря на некоторые мимолетные непостоянства, составляющие, по-видимому, удел как монарха, так и частного человека. Однако привязанность эта сохраняет вид салонного ухаживания, не принимая того оттенка гласности, которым нередко отличается привязанность монархов»{192}. Отношения окрепли после возвращения Александра I из Аустерлица в 1805 году. Именно с Нарышкиной он попытался создать семью частного человека, любимой женщине было запрещено вести разговоры о политике.
Императрица Елизавета Алексеевна горько переживала непостоянство и легкомыслие супруга, но продолжала его любить. В тяжелые минуты Александр Павлович вновь шел с ней на сближение. Так было накануне войны с Наполеоном в 1806 году. Литератор Ф. Ф. Вигель писал о столичных новостях той поры: «Все лето 1806 года прошло для правительства в приготовлениях к новой войне с Наполеоном… Приятная весть сначала шепотом, потом громко разнеслась по Петербургу: императрица сделалась беременна… Уважаемая, но оставленная супругом, горестная мать, лишившаяся единственного утешения своего, единственной малолетней дочери, Елизавета Алексеевна была предметом его (русского народа. — Л. В.) сострадания и благоволения. Ее обожали, Константина Павловича ненавидели; а государь, полюбив войну, показывал желание всегда лично находиться в сражениях…»{193} Впрочем, гром пушек в ночь с 3 на 4 ноября 1806 года, возвестивший о рождении ребенка, не изменил ситуации. Вновь родилась девочка: «Бедное дитя, названное по имени матери Елисаветою, было принято народом с досадою, как неудача; тем более привязалась к ней мать, которая, однако же, как и с первою дочерью Мариею, была счастлива ею только полтора года»{194}. Вторая дочь умерла в 1808 году. Немногим пережив супруга, императрица Елизавета Алексеевна тихо скончалась во сне 4 мая 1826 года по пути из Таганрога в Москву в Белеве.
Появляясь с Елизаветой Алексеевной только на официальных приемах, Александр Павлович начал ее открыто третировать. Маркиз де Кюстин, наблюдая в 1839 году в Петербурге полонез, вспомнил времена своей молодости, когда 25 лет назад он танцевал полонез на балу во времена Венского конгресса: «Случай поместил меня между российским императором и его супругой, урожденной принцессой Баденской… Внезапно цепь танцующих пар по непонятной причине остановилась, музыка же продолжала звучать. Император нетерпеливо перегнулся через мое плечо и очень резко сказал императрице: «Двигайтесь же!» Императрица обернулась и, увидев за моей спиной императора в паре с женщиной, за которою он уже несколько лет открыто ухаживал, произнесла с непередаваемой интонацией: «Вежлив, как всегда». Самодержец взглянул на меня и прикусил губу. Тут пары двинулись вперед — танец возобновился»{195}. От М. А. Нарышкиной Александр Павлович имел нескольких девочек — двух Елизавет, скончавшихся в младенчестве в 1803 и 1804 годах, и Зинаиду, умершую в 1810 году. Дольше других прожила София (Софи), трогательное письмо которой к «Papa» на английском языке, написанное крупным детским почерком, сохранилось в архиве. Ее кончина в 1824 году тяжело переживалась Александром Павловичем. Сын — Эммануил Дмитриевич Нарышкин — воспитывался за границей. Он прожил долгую жизнь и перед смертью в 1902 году уничтожил переписку своей матери.