В современной исследовательской литературе отмечается одна из основных причин, почему Александр I, подготовив все документы для легитимного оформления передачи престола, так и не сделал их предметом гласности. Он считал, что «решение проблемы престолонаследия является прерогативой только царствующей династии и потому должно быть сохранено в тайне от общества»{239}. Но именно потому, что документы хранились в секретных конвертах, Александр I в любой момент мог потребовать их назад. Константин Павлович вообще мог сколь угодно долго мучиться вопросом о судьбе своего «отречения». В монографии о декабристе М. С. Лунине, одном из доверенных лиц цесаревича, С. Б. Окунь пишет: «В то же время бесспорным представляется тот факт, что Александр, добившись отречения Константина, получив его согласие, счел необходимым скрыть от цесаревича манифест о передаче престола Николаю»{240}. По мнению историка, Александр I подозревал Константина Павловича в том, что последний не считает вопрос окончательно решенным, а также в его тайной надежде на корону польскую. Впрочем, это был такой же зыбкий мираж, как несбывшиеся мечты Екатерины II на корону для него византийскую или даже шведскую. Константин Павлович так и останется лишь незадачливым претендентом на короны.
А вот мнение Н. Д. Чечулина и некоторых других исследователей о том, что Николаю Павловичу «не было ничего сообщено о существовании актов»{241}, вызывает сомнение, хотя сам Николай Павлович старательно поддерживал эту версию. По крайней мере, в общих чертах о существовании манифеста Николай Павлович знал. Были осведомленные лица и за границей. Александр I сообщил о перемене в престолонаследии приезжавшему в Россию в октябре 1823 года брату Александры Федоровны принцу Фридриху Вильгельму. Не случайно и в берлинском придворном календаре на 1824 год Николай был назван наследником российского престола. Об этом же узнал и принц Оранский (будущий голландский король Вильгельм II), побывавший в Петербурге весной 1825 года. Но эта, возможно, сознательная «утечка информации» еще ни о чем не говорила. Современный исследователь справедливо пишет: «Пикантность ситуации состояла в том, что секретный пакет, в тайну которого были посвящены все заинтересованные лица, в любой момент мог быть востребован царем назад. Стоило Николаю сделать хоть малейший шаг, чтобы приблизить к себе престол, как трон был бы отодвинут от него»{242}. Можно представить, какой моральной пыткой для Николая Павловича в его скромной военной должности была эта неопределенность в грядущей судьбе и двусмысленность положения. В свою очередь, это не увеличивало любви к «братцу Николаю» и со стороны Константина Павловича.
Через год после воцарения в предновогоднем письме к императору Николаю его брат Константин позволил себе нечто вроде легкого упрека и кокетливого самоуничижения. Цесаревич писал: «Моя былая служба двум покойным государям — вам порукой за меня на будущее. Да будет мое усердие вам приятно, и верьте его искренности. В противном случае скажите мне прямо, и повторять вам не придется — вы избавитесь от моей особы тот же час»{243}. В ответном письме Николай Павлович пустился в общие рассуждения: «Разве может встать между вами и мной вопрос о неудовольствии? Если же это только, как я смею надеяться, выражение, вырвавшееся у вас из особо дружеского намерения (здесь и далее выделено Николаем Павловичем. — Л. В.), то знайте, что оно меня очень огорчило и что оно уничтожает иллюзию, которая одна только делает сносным мое положение, иллюзию, в которой я представляю себе, что вы и я, мы оба служим еще нашему ангелу»{244}. Забыть об «ангеле» Александре I, который, впрочем, скорее походил на Аргуса, зорко охранявшего подступы к ступенькам трона, было трудно.
Глава вторая
ГОСУДАРЬ: НА СЛУЖБЕ РОССИИ
«Я долг святой исполнил, и Бог помог мне…»:
Династический кризис
Когда Александр I подготовил документы о передаче престола Николаю Павловичу, князь А. Н. Голицын обратил его внимание на «неудобство», которое может возникнуть, «когда акты, изменяющие порядок престолонаследия, остаются на столь долгое время не обнародованными и какая может родиться от того опасность в случае внезапного несчастия»{245}. Император после минутного молчания показал на небо и тихо сказал: «Будем же полагаться в этом на Господа. Он лучшим образом сумеет все устроить, нежели мы, слабые смертные». Действительно, старший брат просчитал все, кроме неожиданной смерти в Таганроге.
В первый день осени своего последнего года жизни, 1 сентября 1825 года, Александр I выехал из Царского Села в Таганрог, куда прибыл 13 сентября. Через десять дней к нему присоединилась императрица Елизавета Алексеевна, местом пребывания которой, в связи с прогрессирующей чахоткой (туберкулезом), был определен этот небольшой город на берегу Азовского моря. От лечения за границей и в Крыму отказались из-за лихорадки; кроме того, Таганрог с его сухим климатом по каким-то внутренним убеждениям императрицы был предпочтительнее. Между супругами, по наблюдениям современников, установились доверительные отношения. Правда, пребывание в Таганроге омрачило письмо А. А. Аракчеева с известием об убийстве в Грузине дворовыми графа его любовницы-домоправительницы А. Ф. Минкиной, полученное 22 сентября. Не спрашивая императора, Аракчеев передал все дела генерал-майору Эйлеру «по тяжкому расстройству здоровья». Неделей раньше поступил донос унтер-офицера 3-го Украинского уланского полка И. В. Шервуда о замыслах на цареубийство среди членов тайного общества. По свидетельству Николая Павловича, Александру I еще в 1818 году «сделались известными замыслы и вызов Якушкина на цареубийство…»{246}. Этой и последующей информации о тайных обществах тогда не придали значения. После же своего последнего путешествия в Крым, состоявшегося 20 октября — 5 ноября, заболевший в дороге Александр Павлович почти не вставал с постели. Многие вспоминают, что он боялся принимать лекарства, опасаясь быть отравленным заговорщиками. Не потому ли камешек, случайно попавший в сухарь, вызвал целое расследование. Александр Павлович не доверил его генерал-адъютанту П. М. Волконскому, которого назвал «старой бабой», а поручил расследование начальнику Главного штаба И. И. Дибичу{247}. В ночь с 13 на 14 ноября в развитии болезни наступил критический момент. 19 ноября в 10 часов 52 минуты Александр Павлович скончался{248}.