Одновременно в царствование Николая Павловича — как антитеза бюрократическо-реформаторской деятельности правительства — происходит становление российского либерализма. В «Кратком обзоре общественного мнения в 1828 году», составленном III Отделением для императора, с сарказмом говорилось о «так называемых либералах, а также апостолах русской конституции». Неудачное начало Русско-турецкой войны дало им повод обвинять в неудачах командование и самого царя. «Число этих либералов, — говорилось в докладе за подписью А. X. Бенкендорфа, — довольно значительно, особенно среди молодых людей хорошего происхождения и среди офицерства»{464}. Позднее носителями либеральных идей становятся западники и славянофилы. Наибольшее распространение в 30—40-е годы получило западничество, видными представителями которого являлись В. П. Боткин, T. Н. Грановский, Е. Ф. Корш, К. Д. Кавелин, М. Н. Катков, Б. Н. Чичерин, С. М. Соловьев. В отличие от западничества, славянофильство было представлено не очень широким кругом интеллигентов. Это прежде всего А. С. Хомяков, И. В. Киреевский, К. С. и И. С. Аксаковы, Ю. Ф. Самарин, П. В. Киреевский, А. И. Кошелев, Д. А. Валуев. Близки к ним были писатели В. И. Даль, С. Т. Аксаков, А. Н. Островский, Ф. И. Тютчев. Центрами либеральной мысли являлись кружки историка T. Н. Грановского в Москве и юриста К. Д. Кавелина, служившего в хозяйственном департаменте Министерства внутренних дел в Петербурге. Люди 40-х годов, бросая вызов николаевскому царствованию с его мелочной регламентацией, в то же время видели в самодержавии потенциального союзника, способного возглавить движение за реформы.
Среди фрондирующего меньшинства были и так называемые «революционные демократы», в частности А. И. Герцен и Н. П. Огарев. Все, что можно было сказать плохого о Николае, они сказали. Николай Павлович отвечал им взаимной неприязнью. Когда 1 ноября 1851 года М. А. Корф предложил для пополнения книжного фонда Публичной библиотеки использовать книгообмен с Парижской библиотекой, император откликнулся репликой по поводу русских книг в Париже: «Да кто же их там станет читать? — разве наши изменники и беглецы. A propos, теперь за границей завелись два мошенника, которые пишут и интригуют…»{465}
Помимо кружка А. И. Герцена и Н. П. Огарева, образовавшегося во время обучения А. И. Герцена в Московском университете (1828–1833), с «революционно-демократическим» направлением обычно связывают петрашевцев, Кирилле-Мефодиевское общество в Киеве (1846 — март 1847). В июне 1834 года некоторые из членов кружка Герцена — Огарева были арестованы. Самого Герцена в апреле 1835 года выслали в Пермь, потом в Вятку. Позже А. И. Герцен жил во Владимире и Новгороде, а в 1842 году возглавил левое крыло западников в Москве. В 1847 году он уехал за границу и в 1852 году основал в Лондоне Вольную русскую типографию. В Кирилло-Мефодиевском обществе активно участвовали профессор университета историк Н. И. Костомаров, писатель П. А. Кулиш; состоял в нем и Т. Г. Шевченко. Задачи общества, изложенные в уставе под названием «Закон Божий», предусматривали освобождение Украины и создание славянской федерации в составе России, Украины, Польши, Чехии, Сербии, Болгарии со столицей в Киеве.
Не всех участников этих кружков можно безоговорочно отнести к «революционерам». Так, известные «пятницы» у М. В. Буташевича-Петрашевского в 1845–1849 годах посещали литераторы Г. Данилевский, А. Плещеев, В. Энгельсон, А. Баласогло, А. Ханыков, М. Салтыков-Щедрин, Ф. Достоевский, поэт С. Дуров. С ними общались экономист В. Милютин, будущий знаменитый географ В. Семенов-Тян-Шанский, композитор А. Рубинштейн. Первоначально задачи кружка состояли в самообразовании, потом акцент сместился на изучение новых социальных учений, прежде всего утопического социализма в виде фурьеризма. Некоторые из членов кружка выступали за ликвидацию крепостничества и самодержавия, за демократизацию России. В апреле 1849 года А. Ф. Орлов направил императору для ознакомления записки по делу будущих петрашевцев с предложением их ареста. На докладе Орлова Николай Павлович наложил резолюцию: «Я все прочел; дело важно, ибо ежели было только одно вранье, то и оно в высшей степени преступно и нетерпимо. Приступить к аресту, как ты полагаешь, точно лучше, ежели только не будет огласки от такого большого числа лиц на то нужных»{466}. По обвинению в «заговоре идей» посетители Петрашевского были арестованы в ночь с 22 на 23 апреля 1849 года. Приближающийся Венгерский поход заставлял Николая I спешить. К следствию было привлечено 123 человека. После окончания следствия 24 сентября Николай I распорядился 22 из них передать военно-судной комиссии, которую возглавил брат министра внутренних дел генерал-адъютант В. А. Перовский. После обряда приготовления к смертной казни на Семеновском плацу осужденные были сосланы на каторгу, в арестантские роты и рядовыми в линейные войска.
Над всеми соображениями, желаниями и ощущениями Николая Павловича как императора довлело главное, что определяло его действия. Уже после его кончины генерал А. О. Дюгамель, воздавая должное недостаткам и достоинствам покойного императора и выражая мнение многих его современников, записал: «Он никогда не соглашался на какие-либо сделки с революцией, и даже либерализм внушал ему подозрения. В качестве самодержца всей России император Николай пришел к убеждению, что для империи не было иного спасения, как в союзе с консервативными принципами, и в течение всего тридцатилетнего царствования никогда не уклонялся от предначертанного пути»{467}. В начале же этого пути был день 14 декабря. Уже под впечатлением первых допросов декабристов государь заявил младшему брату Михаилу Павловичу: «Революция на пороге России, но, клянусь, она не проникнет в нее, пока во мне сохранится дыхание жизни, пока, Божьей милостью, я буду императором»{468}. Биограф Николая I Н. К. Шильдер писал: «День 14 декабря окончательно закалил характер Николая Павловича. Некоторым образом он обрек его на роль укротителя революций (dompteur des revolutions)»{469}.
«Вот тебе моя инструкция!»: Собственная Его Императорского Величества Канцелярия и ее III Отделение
При восшествии Николая I на престол общество жило ожиданием реформ. М. Я. Фок доносил А. X. Бенкендорфу в августе 1826 года: «Все ждут если не полного преобразования, то хоть исправления в порядке управления. Оно необходимо и, конечно, не понравится неблагонамеренным или тем, которые сами заинтересованы в сохранении злоупотреблений»{470}. Впрочем, Николаю и здесь приходилось считаться с мнением цесаревича Константина Павловича, который в письме от 8 (20) декабря 1825 года советовал «ничего не менять из того, что было установлено нашим дорогим, прекрасным и обожаемым усопшим, как в наиважнейших, так и малых делах…»{471}. Николай Павлович попытался навести порядок по-своему.
Как отмечают историки государственных учреждений, вторая четверть XIX века — это время дальнейшей централизации государственного управления на всех уровнях с повышением личной роли императора в разработке и принятии решений. Характеризуя эти тенденции, В. О. Ключевский писал: «Основания правительственного строя остались прежние, но, взявшись руководить громадной империей без всякого участия общества, Николай должен был усложнить механизм центрального управления. Вот почему в его царствование создалось громадное количество либо новых департаментов в старых учреждениях, либо новых канцелярий, комиссий и т. д. Все это время было эпохой необозримого количества комитетов, комиссий, которые создавались для каждого нового государственного вопроса. Всего лучше выразилась мысль этих правительственных перемен в создании целого сложного управления»{472}.