Постепенно жизнь семьи в Тобольске наладилась. Обычно все жильцы губернаторского дома вставали в 9 часов утра и после утреннего чая занимались каждый своим делом — царь вместе со старшей дочерью читали, младшие дети делали уроки, Александра Федоровна преподавала Закон Божий и читала вместе с великой княжной Татьяной Николаевной. В 11 часов все выходили на прогулку в маленький сад, примыкавший к дому. В 1 час дня был завтрак, затем (до 4 часов) прогулка продолжалась. Во второй половине дня, после дневного чая, царские дочери вновь занимались уроками и рукодельничали, а Алексей Николаевич в течение двух часов играл. В половине восьмого подавался обед, после которого свита, обедавшая и завтракавшая с Николаем II и Александрой Федоровной, оставалась на вечер. Устраивались игры в карты и домино, царь читал вслух (по большей части — произведения русских классиков). Страдая от недостатка физических упражнений, Николай II пожаловался полковнику Кобылинскому, который распорядился привезти бревна и купил пилы и топоры. Царь стал заниматься заготовкой дров для кухни и печей. Со временем к новому виду «спорта» пристрастились П. Жильяр и великие княжны.
Монотонность заключения утомляла пленников, вынужденных придумывать себе всевозможные развлечения. Одним из таких развлечений стали домашние спектакли (преимущественно на иностранных языках), в которых царь, наравне со своими детьми, принимал участие. И все же пленники очень скучали. Дочь доктора Е. С. Боткина, вспоминая об этом, писала, что великие княжны часто сидели на подоконниках в зале губернаторского дома и в течение часа или двух смотрели на пустынные улицы Тобольска. Заняться было нечем, время текло медленно. Царь, страстно любивший прогулки, пробовал добиться у комиссара Панкратова разрешения выходить за ограду губернаторского дома, но тот отказал. По-своему деликатный, комиссар не хотел объяснять Николаю II и лицам свиты, что для царя выход в город был небезопасен.
В газетах регулярно появлялись ложные сообщения о побеге царя, о его разводе и новой женитьбе, о переводе в монастырь, будоражившие население. Панкратов, дважды в неделю сообщавший Керенскому обо всем происходившем с царской семьей в Тобольске, просил принять меры против газетного вранья. Но ни одна мера не достигла цели. Пока появлялось опровержение, «утка» успевала облететь всю Россию. Контролировать ситуацию Временному правительству становилось все труднее. В адрес Николая II и его близких приходило все больше угрожающих писем. В результате, чтобы избавить себя от бесконечных разговоров по поводу прогулок, Панкратов рассказал о получаемой им на адрес царя корреспонденции Е. С. Боткину. Не подозревавший об этом, доктор все понял.
…Ситуация накалялась по мере того, как страна «левела», постепенно скатываясь к большевизму. Предсказания Дурново исполнялись! С первых дней пребывания в Тобольске Николай II внимательно следил за стремительно развивавшимися событиями, постепенно теряя веру в возможность мирного разрешения внутриполитического кризиса. Он был чрезвычайно огорчен конфликтом между генералом Корниловым и премьером Керенским, видя в генерале единственного человека, способного восстановить в России порядок. Но Корниловский мятеж был Временным правительством подавлен при помощи большевиков. Все было кончено (хотя агония Временного правительства продлилась еще почти два месяца). В те дни З. Н. Гиппиус назвала Керенского самодержцем-безумцем и рабом большевиков, аттестовав Николая II как самодержца-упрямца. Но если «упрямец», критикуемый и слева и справа, оставался у власти в течение многих лет, то «безумец» — только несколько месяцев 1917 года. Прав был барон H. E. Врангель, когда писал, что винить последнего царя за неспособность к управлению нельзя, ведь власть ему вручила Судьба, а Временное правительство схватилось за власть само, следовательно, оно полностью ответственно за неспособность к управлению. Из двух слабых и неспособных, полагал барон, самым неспособным оказалось Товарищество «Милюков, Керенский и Компания». Даже если не принимать мнение Врангеля о царе, нельзя не согласиться с его характеристикой политических наследников самодержавной власти. Они показали свою полную несостоятельность.
К сентябрю это окончательно понял и Николай II. Тогда-то в первый раз он и выразил сожаление по поводу своего отречения. Подчиняясь требованиям «общественности», царь верил в возможность новой власти довести войну до победного конца и избежать гражданской войны. Все получилось с точностью до наоборот. «Он страдал теперь при виде того, что его самоотречение оказалось бесполезным, — писал П. Жильяр, — и что он, руководствуясь лишь благом своей родины, на самом деле оказал ей плохую услугу своим уходом. Эта мысль стала преследовать его все сильнее и впоследствии сделалась для него причиной великих нравственных терзаний».