Это символическое «саморасчленение» помимо всего прочего отсылает к древнеиндийскому мифу о великане Пуруше, из тела которого после жертвоприношения было создано всё мироздание: дух воплотился в луну, глаз — в солнце, уста — в богов Индру и Агни, дыхание — в ветер, пуп — в воздушное пространство, голова — в небо, ноги — в землю, ухо — в четыре стороны света… Через много лет Клод Леви-Строс откроет то, что Клюев знал изначально: «Запад, хозяин машин, обнаруживает очень элементарные познания об использовании и возможностях той высшей машины, которой является человеческое тело. Напротив, в этой области и связанной с ней области отношений между телесным и моральным Восток и Дальний Восток обогнали Запад на несколько тысячелетий…» Стихотворение «„Я здесь“, — ответило мне тело…», позже названное «Путешествие», воспроизводит путь по вселенной тела, где семь чакр, известных из учения йоги, — нервных сплетений, воздействие на которые регулирует здоровье человека, полностью соответствуют семи точкам, известным русским знахарям: сахасрара соответствует родничку, аджна — челу, вишудха — горлу, анахата — сердцу, мерударда — ярлу, манипура — животу, свадхистхана — роду. Клюевское плавание по миру тела — открытие новых материков с их собственной жизнью. В «сердце мысе» — «цветут миндаль и кипарис», на «острове Печень» — «в долинах с жёлчными лучами отары пожранных овец», живот — «плотяные Печенеги», где «населяет гребни суши крылатый яростный народ»… Словно Одиссей, пройдя опасные земли, поэт причаливает к желанному краю — роду, где зарождение нового слова и нового учения неотрывно от самого процесса оплодотворения.
(Впрочем, здесь несомненно видны и следы чтения «Авроры» великого немецкого мистика, выходца из народной среды Якова Бёме, пользовавшегося особым вниманием Клюева, который безусловно разделял ненависть немца к учёности как сугубо цеховой науке — «Я учусь у рябки, а не в Дерптах»… «Всё тело сего мира подобно человеческому телу, — вещал Бёме, — ибо в самой внешней своей окружности оно окружено звёздами или взошедшими силами природы; и в теле правят семь духов природы, а сердце природы — посреди них внутри».)
Клюевский космос сосредоточен в северной деревне, которая сама воплощает собой единый узел времён и пространств… Композиционные схемы вышитого и тканого орнамента, идентичные в Индии и на Русском Севере (богини с поднятыми вверх руками, утицы и павы, композиции из четырёх свастик, соотносящиеся с понятием «аскезы пяти огней» — стояния жреца между четырьмя кострами под лучами солнца, однородная символика плодородия на орнаментированной рубахе), были хорошо знакомы Клюеву… «В пёстрой укладке повойник и бусы / свадьбою грезят: „Годов пятьдесят / Бог насчитал, как жених черноусый / выменял нас молодухе в наряд“…» Женский повойник, также связанный с символикой плодородия, равнозначной у русов и арьев, — не только память о матери и свидетельство некогда бывшего достатка в доме (за повойник отдавали две дойные коровы) — но и наглядное свидетельство той незримой нити, что пронизывает все стихи Клюева ближайших пяти-шести лет:
Так вещает сам тулуп поэта, висящий в чулане, а поэт, вслушиваясь в безмолвную речь одушевлённого друга, находит свой ответ:
«Индия» неизменно ставится в красный угол, «все разноверья и толки» омываются в православной купели, а сама связь — таинственна, незрима и несказанна, доступна лишь ведающему тайну, разлитую в воздухе Божественного мира.