Кровь русского народа на воздухах церковных.
И никакая англо-американская кислота не вытравит сей крестной крови с омофоров церковных генералов…
„Приду и сдвину светильник твой с места его…“ Это не я говорю, а в Откровении прописано, — глава вторая, стих же пятый побеждающий».
Кажется, ничего святого не осталось… Поэт, восставший против Тихоновой церкви, восстаёт одновременно против большевистского кощунства вскрытия мощей — и пишет «Самоцветную кровь». Её он опубликует не в вытегорской печати, не на родине, а в Петрограде, в «Записках передвижного общедоступного театра», может быть, в единственном месте, где это слово могли принять.
«Народ, умея чтить своего гения, — пишет Клюев, — поклоняясь даже кусочку трости, некогда принадлежащей этому гению, никогда понятие о мощах не связывал и не связывает с представлениями о них как о трёх или четырёх пудах человеческого мяса, не сгнившего в могиле. Дело не в мясе, а в той весточке „оттуда“, из-за порога могилы, которой мучились Толстой и Мечников, Менделеев и Скрябин, и которой ищет, ждёт и — я знаю — дождётся русский народ. Какую же нечуткость проявляют те люди, которые разворачивают гробницы с останками просто великих людей в народе! (Позднейшие злоупотребления казённой, никонианской Церкви в этой области отвергнуты всенародной совестью, а потому никого ни в чём не убеждали и убеждать не могут.) Народ хорошо осведомлён о том, что „мощь“ человека выявлена в настоящий век особенно резко и губительно. Лучи радия и чудовище-пушка, подъёмный кран и говорящая машина — всё это лишь мощь, уплотнённая в один какой-либо вид, ставшая определённой вещью и занявшая определённое место в предметном мире, но без возможности чуда множественности и сознательной жизни, без „купины“, как, определяя такое состояние, говорят наши хлысты-бельцы. Вот почему в роде человеческом не бывало и не будет случая, чтобы чьи-нибудь руки возложили воздухи на пушечное рыло или затеплили медовую свечечку перед гигантским, поражающим видимой мощью, подъёмным краном…»
Читаешь эти строки — и невольно думаешь о том, с какой лёгкостью нынешние священники осеняют крестным знамением и кропят святой водой «мощь уплотнённую» — от военных кораблей и подводных лодок до «мерседесов» и внедорожников современных буржуа… Не о них ли Клюев писал девять десятилетий тому назад: «…B неприступных палатах, что по-аглински банками зовутся, гремит Золотой Змий, пирует царь Ирод-капитал и с ним князи и старшины, и тысячники, беззаконии студодейцы и осквернители и блазнители нечестивыи…»
Но с «Иродиады студодейной», «Иродиады бескостной» нечего и взять. Страшно думать о том, слагая сердечные гимны новой власти, что те самые товарищи, которые казались братьями во Христе, совершают — по незнанию, по злобе ли — дьявольское кощунство над мощами святых, видя в них лишь «восковое туловище… вату… и немного стружек»… И пытается Клюев объяснить смысл происходящего, вразумить своих соотечественников, допускающих варварство и участвующих в нём: «…Память совершается, не осыпается краснейший виноград, благословенное тело гробницы, хотя бы в ней обретались лишь стружки, гвозди, воск и пелены. Стружки с гвоздями как знак труда и страстей Христовых; воск как обозначение чистоты плоти и покрывала как символ тайны. Из алкания, подобного сему, спадает плод и из уст русских революционеров:
Он вспоминает народовольческий гимн — словно возвращает нынешних революционеров памятью к их предшественникам, надеясь, что не из уважения к церкви — из благоговения перед мученическими судьбами народников остановятся разрушители. Он взывает к их народолюбию — ради чего же они творили революцию, как не ради блага народа — по их словам?! Он заклинает их речью о народной красоте, что, поруганная, не останется неотмщённой.
«Направляя жало пулемёта на жар-птицу, объявляя её подлежащей уничтожению, следует призадуматься над отысканием пути к созданию такого искусства, которое могло бы утолить художественный голод дремучей, черносошной России… А пока жар-птица трепещет и бьётся смертно, обливаясь самоцветной кровью, под стальным глазом пулемёта. Но для посвящённого от народа известно, что Птица-Красота — родная дочь древней Тайны, и что переживаемый русским народом настоящий Железный Час — суть последний стёг чародейной иглы в перстах Скорбящей Матери, сшивающей шапку-невидимку, Покрывало Глубины, да сокрыто будет им сердце народное до новых времён и сроков, как некогда сокрыт был Град-Китеж землёй, воздухами и водами озера Светлояра».