Это можно и декламировать, и петь, чувствуя, как душа наполняется радостью, а всё существо — нечаянной лёгкостью. Радость в духе — это определяющий признак всех клюевских «Братских песен». Братство в духе — их содержательная константа.
Клюев не «стилизовал», а творил собственные гимны и песнопения, естественно и легко используя найденное предшественниками — и новейшие поэтические достижения, которыми он овладевал, глубоко и пристально читая современных ему поэтов, пришлись впору. Эпохи смыкались в его творчестве — и старая, книжная и устная, стихия естественно и органично вбирала в себя новую волну, которая казалась каплей в том океане словесных сокровищ, что помнил Николай ещё по распевам матери. И пелись, и передавались, и заучивались его «братские песни», а, например, «духовные стихи» Михаила Кузмина остались достоянием сравнительно узкого кружка.
Они не раз, кстати сказать, встретятся на жизненной дороге — и их отношение друг к другу будет со временем меняться, — от полного взаимного неприятия до той стадии, которую, наверное, точнее всего определить словом «товарищество».
Вернёмся всё же к Ионе Брихничёву, точнее, к его пасквилю «Новый Хлестаков».
После обвинений в плагиате последовали обвинения Клюева во лжи и алчности.
«В предисловии к „Братским песням“ Клюев пишет, что они, т. е. „Братские песни“, — написаны раньше „Сосен перезвона“, но мне — в присутствии ряда лиц, на мой упрёк ему — во лжи и неискренности — сказал: „В прошлом году у нас тоже была размолвка, однако в результате наших отношении явились ‘Братские песни’“.
Как же это — то раньше „Сосен перезвон“, а то в результате наших отношений. Слишком нагло.
Что-то очень тёмное, как и всё в господине Клюеве».
Далее Брихничёв пересказывает услышанные от кого-то «клюевские» слова, «что „Братские песни“ напечатаны без его согласия», и приняв это за чистую монету, начинает «опровергать»: «…Мне, как потрудившемуся над изданием этой книги — была прислана книга с надписью — „священнику и брату“, а Свенцицкому — „с земным поклоном“». Упоминает клюевское «удовольствие, что книга издана так именно, как он хотел». И затем, обличая, приводит интересные детали: «Вообще, что хотения Клюева были приняты к сведению, видно из того, что „пророк“ просит, чтобы в предисловии Свенцицкого была вставлена фраза Клюева о самом себе, что „братские песни“ — отклики тех песен, которые пели мученики Колизея и… братья на жестоких кострах. И даже это, как можно видеть из предисловия к „Братским песням“, было исполнено».
А дальше — больше.
«Ложь и гипноз, которыми себя окружает Клюев, выдавая себя за религиозного реформатора, создали во мне представление о нём, как о чём-то очень большом.
Кажется, я первый назвал его в печати новым пророком, за мной повторили это очень многие.
Теперь каюсь.
Клюев, бесспорно, очень выдающаяся личность, но типа Хлестаковского. Только более наглая. Ибо пустил в ход самое сильное оружие: религию и братство.
Религиозные отношения основываются на вере, и мы поверили ему.
Но по плодам их узнаете их. „Они придут, как волки в овечьей шкуре“.
А Клюев к своей внешней кротости ещё прибавлял — заявлял всем и каждому, что никогда не имел сношений с женщинами. Старался окружить себя ореолом и стоустой молвой.
Но сразу же ореол спадал, когда дело доходило до денег.
Всегда бросалась в глаза его непомерная жажда стяжания».
И далее следовали: подсчёт — сколько Клюев получил за «Братские песни» и «Сосен перезвон»; упоминание о гонорарах с журналов; упрёк, что «пророк» «не считает нужным внести свою долю в общую сокровищницу, а, наоборот, уводит у них последнюю материальную поддержку — 800 экземпляров „Сосен перезвон“ — заплатив за них даже не 144 руб., которые они стоили его друзьям, а лишь 82»; извещение о «выпрашивании» Клюевым денег и вещей у знакомых. «Кроме того (все эти два с половиной осенних месяца), прикрываясь бедностью, читал за плату свои песни
— У Адашева — 2 раза,
— Озаровской,
— эстетов,
— графини Уваровой,
— гимназии Травниковой,
— Мендельсона,